275 СОЧИНЕНІЯ П. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 276 новыхъ или мало тронутыхъ образцовъ красоты, можегъ быть даже особенно подхо дитъ къ нашей русской трезвости, боязни ходуль и риторики. Что такое Мосеичъ? Какой онъ «герой»? Онъ пятьдесятъ лѣтъ <ни разу не отступилъ отъ правилъ истинной крестьянской жизни и безирекословно приннмалъ всѣ ея невзгоды; всегда въ трудахъ, всегда въ погѣ лица своего добывая хлѣбъ свой... И памятуя церковь Божію... Онъ прокармливал!, семью свою, не щадя ни силъ, ни крови своей... И ложе супружеское нескверно содержа... Никогда не задерживалъ податей, сидѣлъ въ острогѣ, былъ битъ... однимъ словомъ, въ совершенствѣ исполнилъ то назначеніе, которое въ свѣтѣ судебъ иредоиредѣлено...» А «крестьяне-присяжные>? Они повинность отбываютъ, тоже въ совершенствѣ исполняютъ . то назначеніе, которое въ совѣтѣ судебъ предопредѣлено. Такіе люди могутъ вложить «силу всю души великую» въ отбываніе повинности и, слѣ дователіно, доставить художнику богатѣйшій матеріалъ, но это —всетаки только отбываніе повинности, исполненіе обязанности, а значить первое услсвіе изображенія, даже великой силы ихъ души —есть простота. И вотъ эта то простота и есть я думаю, камень, на которомъ должно построиться зданіе новой красоты. Не знаю, понятно ли я выражаю свои мысли. Вамъ. можетъ быть, покажется что я предлаіаю апоееозъ пассивности. Но это не такъ. Вотъ напримѣръ, въ очеркахъ г. Г. И. «Люди и нравы», дѣдъ Нарменъ, типъ «ходока», который ужъ побывалъ и въ острогѣ, и въ Сибири, и еще разъ рѣшилъ; «коли такъ, такъ, стало, Божья воля мнѣ потерпѣть еще на старости лѣтъ!.. Видно ужъ Господь батюшка, Никола-милостивый такъ осудилъ меня вѣнцомъ—иду!» Помните какъ - старый дѣдъ, съ котомкой за плечами, сг длинной палкой въ сухой рукѣ. неровной поступью худыхъ тонкихъ нчгъ, обутыхъ на мірской счетъ въ новые лапти, пошелъ воевать за своедѣло». Это — значительное уклоненіе отъ чисто пассивнаго типа, это - уже отчасти типъ воинствуюшій: какъ ни какъ, а дѣдъ Нарменъ идетъ «воевать-. Но онъ идетъ воевать за свое дѣло, и въ этомъ-то состоитъ крайняя простота и вмѣстѣ съ тѣмъ огромная и рѣдкая въ нашей литературѣ красота его фигуры. Мірское дѣло есть его личное дѣло, срослось съ нпмъ; онъ никого не благодѣтельствуетъ, никому не приноситъ жертвы. Если со стороны глядѣть, такъ онъ, конечно, подвига, совершаетъ, но самъ то старый дѣдъ Нарменъ тоже въ родѣ какъ повинность отбываетъ, а не героическое какое-нибудь дѣло звершаетъ. Этотъ же самый припципъ простоты и, если хотите, своего рода эгоизма долженъ быть введенъ и въ изображеніе нашего брата. Еслибы я осмѣлился, въ художественпомъ смыслѣ, поднять руку на дорогую мнѣ память Бухардова, я, конечно, не скрылъ бы истинно героическихъ его чертъ. Но онъ самъ и не подозрѣвалъ бы даже этого, онъ дѣлалъ бы свое дѣло, а такъ какъ онъ былъ склоненъ къ созиданію теорій, то непремѣнно возводилъ бы эгоизмъ даже въ припципъ. И, поставивъ дѣло такимъ образомъ, я бы былъ правъ, почти фотографически правъ, то-есть вполнѣ вѣренъ оригиналу. Вы, конечно, можете мнѣ не повѣрить, что Бухарцовъ, еслибы смерть не подкосила такъ рано эту жатву жизни, могъ бы, еслибы захотѣлъ, быть ученою знаменитостью на всю Европу. Но я его во всякомъ случаѣ такъ понимаю и такъ изобразилъ бы. Но никогда, ни въ серьезнѣйшихъ интимныхъ разговорахъ, ни среди самой необузданной шутливости, не прорывалось у него тягсяѣніе къ этой перспективѣ. Я ужъ не говорю, что онъ не мечталъ о славѣ ученаго. Это —еще не Богъ знаетъ что. Но онъ любилъ свою спедіальпость, былъ полонъ жажды знанія вообще, и даже помню говаривалъ, что охотно поселился бы навсегда гдѣ- нибудь на берегу моря или въ тропическихъ лѣсахъ, единственно для того, чтобы «съ нимъ говорила морская волна и была ему звѣздная книга ясна»; охотно отдался бы онъ жаждѣ знанія, еслибы... еслибы не чувствовалъ обязанности, < повинности» жить въ обществѣ и направлять свою эрудицію извѣстнымъ образомъ. Но съ этою обязанностью онъ также сросся, какъ дѣдъ Нарменъ съ обязанностью ходока. Совершенно такъ же и дѣдъ Нарменъ охотно лежалъ бы на печи и грѣлъ свои старыя кости, еслибы мірское дѣло не было его собственнымъ дѣломъ. Оттого и Бухарцовъ былъ такъ простъ. Самая его дерзость была ничто иное, какъ простота. Говоря свою рѣчь на диспутѣ, онъ былъ прекрасенъ именно своею простотой, именно тѣмъ, что онъ дѣлалъ свое собственное дѣло, собственную свою душу выкладывалъ, предлагая ученому ареопагу связать «генезисъ въ типѣ пальмовидныхъ водорослей» (что-то въ этомъ родѣ составляло тему диссертапіи) съ разрѣшѳніемъ общественныхъ вопросовъ; самъ постоянно работая мыслью въ этомъ направленіи, онъ вовсе не думалъ предлагать или совершать что-нибудь достойное благодарности. Нѣтъ, онъ исполнялъ только свою обязанность и притомъ такую, которая облегчала его личное существованіе. Его тяготила громадная масса его знаній, пріобрѣтенная па счетъ невѣжественнаго общества.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4