'1, 263 СОЧИНЕШЯ И. К. МИХДИЛОВСКАГО. 264 і!І|| ІІІІ 11 ,ріЧчі ]|р:.| 'ІІЖ шт Ж і^г 'ІІІІ УІ іі, ШІ1 , лт* ІІІІіііі^і 1ч ,!„ || !, і^' і;!; ііііііі 1' ■ ШИШ ' і|і іЧ і Нщ ІІ! ||| (и мщ^гвгпі ц 'Л ІІ и іі въ посѣтителѣ Башкина. Онъ былъ такъ же красивъ, какъ и прежде, и та же дѣнивая, насмѣшливая полуулыбка бѣгада подъ его неширокими черными усами. Я уже его давно не видалъ, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ окончательно пересталъ бывать у дяденьки-генерала. Я ему даже какъ будто обрадовался, но подойти почему то и не думалъ. Башкинъ съ обыкновенной своей вѣжливо-насмѣшливой манерой поздравилъ дяденьку съ новосельемъ. И когда тотъ разинулъ ротъ отъ недоумѣнія, онъ поиснилъ, что знаѳтъ всѣ антикварскія лавки въ Петербург!;, и если, дескать, не зналъ дяденькина магазина, такъ, значитъ, онъ открылся недавно. — Сегодня вотъ тутъ, —отвѣчалъ дяденька, видимо смущенный изяществомъ наружности, манеръ и рѣчи иосѣтителя. — Ну, вотъ; значитъ я—какъ разъ на новоселье. Нѣтъ ли у васъ чего-нибудь изъ Помпеи?.. Помпейскихъ древностей? пояснилъ Башкинъ, видя дяденькино недоумѣніе. Надо, сказать, что дяденька сунулся въ воду антикварской торговли, не спросясь броду: онъ зналъ толкъ только въ рыцарскихъ нѣмецкихъ и русскихъ древностяхъ, а о Помпеѣ можетъ быть и не слыхивалъ. — Нѣтъ? иродолжалъ Башкинъ.—Жаль. А фарфора стараго? Оказалось, что и фарфора нѣтъ. Башкинъ пообѣщалъ зайти въ другой разъ и попросилъ имѣть ..,его въ виду, если дяденькѣ навернется что-нибудь подходящее. Передъ самымъ уходомъ, онъ спросилъ, что такое держитъ дяденька въ рукахъ. Тотъ пустился съ увлеченіемъ объяснять многоразличныя достоинства варяжскаго шлема, что, невидимому, очень мало интересовало Башкина. По крайней мѣрѣ, онъ кажется просто для того, чтобы сказать что нибудь и благовидно прекратить болтовню старика, перебилъ его вопросомъ: и что же эта вещь можетъ стоить? Дяденьку этотъ вопросъ, очевидно, засталъ врасплохъ, потому что онъ далеко еще не вошелъ въ роль торговца. Онъ расписывалъ достоинства варяжскаго шлема, какъ любитель, а совсѣмъ не какъ купецъ, который желаеть товаръ лицомъ показать. Поэтому онъ даже какъ-будто въ лицѣ иеремѣннлся, услыіпавъ вопросъ Башкина, и нѣсколько секундъ молчалъ. —Восемь... запнулся онъ, наконепъ, и вдругъ рѣшительно и быстро добавилъ: — восемьдесятъ пять рублей. При этомъ онъ почти выдернулъ шлемъ изъ рукъ Башкина и ревниво прижалъ его къ своей бѣлоснѣжной манишкѣ. Башкинъ посмотрѣлъ на негр съ насмѣшливымъ любопытствомъ, молча раскланялся и ушелъ. Кнакъ-вурстъ былъ съѣденъ, Коп рагеіі выиитъ, ставни магазина заперты, бибиковскій старичекъ зѣвалъ самымъ заразительпымъ образомъ, я тоже аппетитно потягивался, раздумывая, какъ непріятно будетъ тащиться на Васильевскій Островъ, но зато какъ славно будетъ завалиться сегодня пораньше спать. Дяденька правда не уставалъ носиться въ эмпиреяхъ, но расходиться было всетаки пора. Разошлись. Не пришлось мнѣ однако въ эту ночь завалиться пораньше. Напротивъ, я ее совсѣмъ безъ сна ироведъ... — Гдѣ ты, иодуночникъ, шляешься? сердито-ласково, какъ и всегда, встрѣтида меня патріархадьная Василиса, одной рукой цѣломудренно придерживая рубашку, сдѣзавшую съ ея плечъ, а въ другой держа пальмовую свѣчку въ мѣдпомъ подсвѣчникѣ. — Право,, иодуночникъ. Иди скорѣѳ, тебя тамъ барышня сколько времени дожидается. — Какая барышня? — Извѣстно какая, настоящая; сестрица, говорить, твоя. Не тебѣ бы, полуночнику, этакую сестрицу... Но я уже не слышалъ воркотни Василисы, въ нѣскодько прыжковъ очутился въ своей комнатѣ и, черезъ какія-нибудь двѣ секунды, обнималъ свою Соню. Да, меня ждала Соня... Тутъ-то вотъ и начинается нѣчто, совершенно къ моимъ силамъ не подходящее. Какъ я вамъ опишу Соню, когда это—сама красота? я разумѣю душевную красоту, хотя . Соня и собой хороша была. Заставляя теперь проходить передъ собой исторію этой чудной дѣвушки, перебирая памятью безчислеппое множество ея круппыхъ и медкихъ эпизодовъ, я чувствую съ болѣзненною ясностью, что всѣ слова, какія я могъ бы написать для изображенія ея, либо пошлы,, либо ходульны. Нѣтъ словъ... Конечно, еслибы я былъ большой художннкъ, слова нашлись бы, и я заставилъ бы васъ, какъ выражается Достоевскій, < молитвенно и колѣнопреклопенно» отнестись къ моей Сонѣ. Но я—не только не большой художникъ, а даже ни самомалѣйшей претензіи на художественность не имѣю и потому просто боюсь испортить дѣло своимъ грубымъ перомъ, боюсь, что не сумѣю сказать правду, а или какъ-нибудь урѣжу ее, или расцвѣчу аляповато. Какъ могла уродиться такая красота среди, повидимому, совсѣмъ не подходящихъ условій—я не знаю. Готовъ бы былъ даже прямо назвать ее уродомъ, выродкомъ, еслибы не имѣлъ счастія встрѣчать въ жизни и другихъ людей, правда очень пемногихъ, въ которыхъ находилъ, то слабое, а то и очень сильное выраженіе той же самой красоты. Моя задача—изображеніе Сони—съ перваго же ея появленія передъ вами усложняется тѣмъ, что я
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4