11 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 12 Кѳлъсіевъ и теперь, послѣ стодышхъ жизненныхъ бурь и кораблекрушеній, съ замѣтною свмпатіей относится къ этому міру. «Литература XVIII и начала XIX вѣ»а, на которой мнѣ пришлось вырасти, —говорить онъ, —и которая мнѣ такъ же сродни, какъ и современная, имѣла то странное свойство, что обаятельно отрѣшала читателя отъ всего окружающаго, вводила его въ ворота новаго міра, —ыіра, исполненнаго изящества, геройства, глубокихъ страстей, гдѣ не было ни дрязгъ, ни суеты житейской, и гдѣ не являлся ни одинъ Санхо-Панчо, задававшій, какъ въ нынѣшней литературѣ, вопросы своему Донъ-Кихоту, что на какія же деньги благородные рыцари изволятъ странствовать по свѣту? Житейскій вопросъ, вопросъ обыденной жизни для этой литературы не существов алъ, и мѣщанскаго въ ней ничего не было. Она звала къ подвигамъ, она развивала мечтательность и зарождала въ душѣ инстинкта ко всему высокому и изящному». Таковъ фундамента развитія г. Кѳльсіева. Мы обращаемъ на это обстоятельство особенное вниманіе читателя, равно какъ и на то, что и теперь даже, въ приведенной тирадѣ, написанной въ 1868 г., сквозитъ симпатія къ «насъ возвышающему обману» въ ущербъ «тьмы низкихъ истинъ». Изъ воспоминаній г. Кельсіева видно, что онъ былъ мальчикъ до крайности мечтательный, и что ни дома, ни въ школѣ не нашлось трезвыхъ элементовъ, достаточно сильныхъ для парализированія такой односторонности. О тогдашнемъ воспитаніи мы имѣемъ очень опредѣленныя и ясныя ионятія, и потому можемъ повѣрить г. Кельсіеву на слово, что онъ росъ «внѣ всякаго умственнаго движенія». Всѣ умственныя силы его концентрировались, какъ въ фокусѣ, въ воображеніи, и расходовались на чтеніе вышеозначенныхъ книгъ, къ которымъ прибавились потомъ романы Дюма и русскихъ писателей въ родѣ Кукольника, да на постройку саыыхъ невозможныхъ фантазій, гдѣ самъ фантазеръ фигурировалъ въ видѣ какого-нибудь героя. Часть дѣтской жизни очень многихъ изъ насъ ушла на подобное неестественное усиленіе воображенія; но недостатокъ паралнзирующихъ элементовъ и изъ ряду вонъ выходящая впечатлительность г. Кельсіева сдѣлали то, что фантастическая закваска легла въ основаніе всего его умственнаго склада, и все, что потомъ входило въ его жизнь, каісъ ингредіентъ его нравственнаго существованія, должно было предварительно перебродить въ этой закваскѣ. Въ ней зародился и развился и политическій червь, точившій г. Кѳльсіева всю жизнь и точащій его по сіе время. О политическихъ дѣлахъ мальчикъ не имѣлъ, разумѣется, никакого понятія, и г. Кельсіевъ разсказываетъ по этому поводу нѣсколько очень забавныхъ анекдотовъ. Не смотря, однако, на это невѣдѣніе, онъ весьма сочувствовалъ декабристамъ, разсказы о которыхъ окружались въ то время мракомъ таинственности, и которыхъ онъ рисовалъ себѣ въ видѣ заговорщиковъ въ черныхъ плащахъ на красной подкладкѣ, съ кинжалами въ рукахъ и проч. Нечего и говорить, что онъ не имѣлъ ни малѣйшаго понятія о томъ, что это были за люди, какія у нихъ были дѣла и проч. Онъ любилъ ихъ «точно такъ же, какъ любилъ всякихъ графовъ С.-Жерменъ, Каліостро, Пиѳагора, египетскіе гіероглифы, Эккартсгаузена и вообще все загадочное и таинственное», Наступилъ 1848 годъ, 1849, Европа забушевала; а тутъ случилась исторія Нетрашевскаго. Все это доносилось до юнаго г. Кельсіева урывками, подъ покровомъ таинственности, и его все сильнѣе и сильнѣе манила къ себѣ роль политическаго дѣятеля, то-есть не самая роль, потому .что онъ ея не ионималъ и не могъ понять, а обстановка этой роли. Тѣмъ временемъ явилась натуральная школа съ своимъ безпощаднымъ анализомъ и безпощаднымъ зримымъ смѣхомъ сквозь незримыя слезы. Это было совершенно новое міросозерцаніе, діаметрально-противоподожноѳ ходульному и мишурному міросозерцанію предшѳствовавшаго періода литературы, и между ними началась борьба за существованіе въ умахъ русскихъ людей. Г. Кельсіевъ мастерски (съ точки зрѣнія изложенія, въ сущности же довольно сбивчиво) рисуѳтъ ту психическую раздвоенность, которую ему въ ту пору приходилось выносить. Приводимъ его послѣднія слова: «Вся тогдашняя литература, особенно переводная, на которой мы воспитывались, вся она совершенно шла въ разрѣзъ съ нашей натуральной шкодой и пріучила насъ видѣть въ себѣ героевъ, думать о заговорахъ, о иобѣгахъ изъ тюремъ, услаждать себя мыслью о смерти на плахѣ и мечтать о томъ, какъ будешь рисоваться въ обществѣ въ качествѣ или общественнаго дѣятѳля, или вездѣсущаго, всевѣдущаго и до невозможности ловкаго конспиратора. Въ полномъ невѣжествѣ общественной жиани, въ полномъ незнаніи ея вопросовъ, при отсутствіи всякой политической практики и опытныхъ политическихъ руководителей, мы росли на французскихъ романахъ, на уваженіи ко всему таинственному и необыкновенному и на сочувствіи къ заговорамъ и заговорщикамъ и, въ та же время, жадно слѣдили за ироизведеніями натуральной школы, которая развивала въ насъ способность если не все, то многое
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4