СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЮІОВСКАГО. 252 зотѣдъ отклонить отъ себя того, что мнѣ такъ любезно навязывали. Съ этихъ норъ я сдѣлался ностояннымъ посѣтителемъ салона Анны Сергѣевны и ■скоро вошелъ во вкусъ его. Не вдругъ однако. Сначала меня нѣсколько коробило слѣдующее обстоятельство Какъ ни краснорѣчиво бесѣдовала со мной Анна Сергѣевна въ будуарѣ, да и потомъ не одинъ разъ, но я отъ нея не узналъ рѣшительно ничего, непосредственно къ взволновавшей меня исторіи относящагося. Я въ простотѣ душевной думалъ, что она номожетъ мнѣ отыскать брата и Якова, а отыскать ихъ обоихъ я считалъ необходимымъ, хоть и не знаю зачѣмъ. Но ■она, кажется, даже и не знала, въ чемъ собственно состояла та исторія, которая возбудила въ ней такую симиатію ко мнѣ. По крайней мѣрѣ меня она не разспрашивала, а Башкинъ меня въ тотъ разъ не ионялъ, значить и ей не могъ сообщить что-нибудь ■оиредѣленное. Анна Сергѣевна удовлетворилась просто тѣмъ, что я сказалъ генералу Темкину грубость по какому-то благородному поводу, въ которомъ была замѣшана «меньшая братія> и кулачная расправа генерала. •Этого съ нея - было довольно. Но мнѣ-то было этого мало. Завести съ Анной Сергѣѳвной серьезный разговоръ —я въ этомъ скоро убѣдился —не было никакой возможности: она тараторила свое, разсыпалась въ общихъ фразахъ и отвлеченностяхъ, но къ -фактамъ не спускалась. Притомъ же ея манера хватать за руки и сажать очень близко къ себѣ очень смущала меня, даже просто ■отталкивала. Я рѣшилъ, что надо обратиться къ дяденькѣ. Это было нетрудно сдѣлать. ■Онъ аккуратно каждое воскресенье, пройдя поперекъ салона, останавливался у дверей кабинета и взглядывалъ на меня укорительно-пригласительнымъ взглядомъ. Наконецъ, я рѣшился откликнуться на этотъ молчаливый зовъ... Опять передо мной стояла на маленькомъ кругломъ столѣ корзинка съ мармеладомъ и пастилой, опять я видѣлъ полуосвѣщенные свѣтомъ маленькой лампы огромные ■сѣдые усы, прикрывавшіе беззубый ротъ. Сначала разговоръ естественнымъ образомъ не клеился, но дяденька самъ направилъ ■его на интересовавшіе меня пункты. Мнѣ удалось выспросить слѣдующее. Отъ продажи нашего дома, людей, то-есть Якова, Ѳедьки и прочей дворни, лошадей и всякаго имущества была выручена сумма, которая вмѣстѣ съ небольшими деньгами, оставшимися послѣ отца, составила десятьтысячъ. Проценты съ этой суммы шли на уплату за мое и Сонино воспитаніе. Люди были проданы всѣ въ однѣ руки —помѣщику Короваеву. Дяденька- нѣмецъ уѣхалъ въ Митаву, и что съ нимъ теперь —неизвѣстно. Относительно брата-мужика дяденька, за безпамятствомъ, ничего сообщить не могъ, кромѣ названія губерніи, гдѣ онъ его встрѣтилъ. Вотъ и все. Но и это немногое я принялъ съ страннымъ равнодушіемъ. К.акъ-то холодно взглянулъ я мысленно по направленію къ недавно еще такъ мучившему меня двойному образу. Это—странно, но такъ было. Я сначала такъ страстно хотѣлъ разсѣять мракъ, окружавшій Якова и брата и мои къ этому существу отношенія, но когда получилъ нѣкоторые, хотя скудные, положительные матеріалы, вышло такъ, какъ будто я исполнилъ какое-нибуудь формальное, вовсе не глубоко меня задѣвающее обязательство... Это—проклятый духъ либеральнаго салона Анны Сергѣевны сказывался. Тамъ были всѣ такъ веселы, такъ довольны собой, другъ другомъ и всѣмъ салономъ (можетъ быть одинъ Башкинъ составлялъ нѣкоторое исключен] е, но онъ велъ себя очень сдержанно и не имѣлъ до меня никакого касательства), что я поневолѣ заразился тѣмъ же. Я убѣдился, что въ сушности я—прекраснѣйшій молодой человѣкъ, умный, либеральный, обуреваемый весьма высокими мыслями и глубокими чувствами, и что если мнѣ чего не достаетъ, такъ только продолженія того, чѣмъ я уже обладаю: знаній, сразвитія». Не ловите меня на словѣ, не говорите, что я и теперь все о своей красотѣ толкую. Разница огромная! Во-первыхъ я о красотѣ покаянія потому такъ настоятельно говорю, что о ней никто не говоритъ, а красота салона Анны Сергѣевны гремѣла въ тѣ времена по всему Петербургу. Во-вторыхъ тогда было самооболыценіе, самопоклоненіе и самослуженіе, а теперь ничего этого нѣтъ. Теперь я вамъ прямо говорю: я хорошъ постольку, поскольку чисто, искренно, глубоко и рѣшительно приношу мое покаяніе. Я бы очень хотѣлъ выяснить вамъ чрезвычайно рѣзкую границу между тогдашнимъ и теперешиимъ моимъ образомъ мыслей. Это— очень важная вещь. Надѣюсь, что дальше это будетъ вполнѣ ясно. Если относительно меня по крайней мѣрѣ справедливъ унрекъ въ «.веселой торопливости», такъ онъ всецѣло относится къ этому періоду моего развитая, хотя, надо замѣтить, я тогда вовсе не «отрывался». Единственный осязательный результата, вынесенный мною изо всей передряги изъ-за Якова-брата, сводился въ ту пору къ отреченію отъ «темкинства». Это ужъ осталось прочно и навсегда; но вѣдь во мнѣ эта гордость родствомъ съ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4