249 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 250 такъ что я кончилъ даже не безъ увлечѳнія и краснорѣчія. Башкинъ, впрочемъ, кажется, не совсѣмъ меня понялъ, потому что спросилъ: —<а кто же это —Яковъ?> (я и Якова, ж какъ его дяденька бидъ, ввернулъ въ разсказъ). Я вновь сталъ объяснять. — Извините, —сказалъ въ заключеніе Башкинъ очень серьезно: —извините, мнѣ не совсѣмъ все-таки ясно... притомъ же, вы немного взволнованы. Мнѣ кажется, однако, что вы слишкомъ строго относитесь къ генералу Темкину. Онъ чедовѣкъ стараго вѣка... пусть мертвые хоронятъ мертвыхъ. На вашемъ мѣстѣ я не стоядъ бы за извиненіемъ... Виновагъ, это —мое личное мнѣніе, и вамъ вовсе не предстоитъ надобности имъ руководствоваться. Извиняться пожалуй вовсе не нужно. Просто приходите... Я передамъ вашей тетушкѣ все, что отъ васъ слышалъ. Она вѣроятно пожелаетъ васъ видѣть... Подумайте, а? — Я подумаю.., — Да, подумайте и приходите... А чего «подумайте»! Я ужъ и до Башкина рѣпшлъ, что пойду къ дяденькѣ, то-есть собственно къ тетенькѣ. А теперь, когда этотъ умный, насмѣшливый красавецъ простился со мной съ такимъ серьезнымъ уваженіемъ ко мнѣ, —такъ мнѣ показалось, да и въ самомъ дѣлѣ жѣчто подобное, кажется, было—теперь, разумѣется, и сомнѣнія быть не можетъ, что я пойду въ слѣдующее же воскресенье. Мнѣ, сознаюсь, льстило смутное предчувствіе, что и Анна Сергѣевпа, и весь ея салонъ со включеніемъ остряка, который сказалъ, что я пастилы объѣлся, будутъ со мной говорить такъ же серьезно, почтительно, какъ Башкинъ. Предчувствіе не обмануло. Анна Сергѣевна буквально съ распростертыми объятіями меня встрѣтила и тотъ же часъ увела въ свой маленькій будуаръ, сказавъ мимоходомъ гостямъ, что она «должна серьезно поговорить съ этимъ молодымъ человѣкомъ». Серьезнаго разговора впрочемъ никакого не вышло. Мы сидѣли въ небольшой, густо заставленной низенькою, мягкою мебелью комнатѣ, въ которой было очень жарко и очень пахло духами. Анна Сергѣевна посадила меня очень близко къ себѣ и все время держала мои руки въ своихъ. Мнѣ было такъ неловко, душно и конфузно; притомъ же Анна Сергѣевна говорила такъ быстро, что я почти ничего не слышалъ. Она говорила что-то о своемъ сочувствіи къ моему «благородному порыву», о любви къ «меньшему брату», о томъ, что генералъ Темкинъ—извѣстный ретроградъ, но впрочемъ добрый, и нисколько на меня не сердится. Во всякомъ случаѣ она, Анна Сергѣевна, всегда готова быть моей защитницей и совѣтницей. —Будемъ друзьями, бгёцоіге, —заключила Анна Сергѣевна, тряся меня за руки и стараясь заглянуть мнѣ въ глаза, а я упорно опускалъ ихъ внизъ и смотрѣлъ на тигровую шкуру, разостланную въ ногахъ, и на подолъ лиловаго шелковаго платья тетеньки: — будемъ друзьями, Отёдоіге. Если васъ посѣтятѣ какія-нибудь душевныя тревоги, какіянибудь сомнѣнія или книги вамъ понадобятся, —приходите ко мнѣ. Я васъ пойму.. Я много виновата передъ вами. Я должна, бы была прямо ввести васъ въ кругъ мыслящихъ и развитыхъ людей, но я... вы простите меня? да? я считала васъ мальчикомъ и думала, что вамъ веселѣе ѣсть мармеладъ и смотрѣть картинки съ генераломъ Темкинымъ... ха, ха, ха! —Анна Сергѣевна весело разсмѣялась надъ своимъ предположеніемъ о преимуществѣ мармелада передъ бесѣдой мыслящихъ людей, но тотчасъ же серьезно прибавила; —этого больше не будетъ! пойдемте... Мы вышли изъ будуара подъ-руку. Я былъ красенъ, какъ ракъ, и до того вспотѣлъ, что чувствовалъ, какъ цѣлыя струи льются у меня по спинѣ. Гости и гостьи очень внимательно, даже до неприличія, осматривали меня. Скоро пришелъ Башкинъ и дружески поздоровался со мной. Явился дяденька и молча кивнулъ головой на мой неуклюжій поклонъ. Онъ имѣлъ видъ совершенно обиженнаго человѣка. Подойдя къ двери, которая вела въ кабинета, гдѣ мы такъ часто наслаждались картинками и пастилой, онъ оглянулся въ мою сторону не то съ упрекомъ, не то съ приглашеніемъ. Я отвернулся. Когда я опять взглянулъ въ ту сторону, дяденьки-генерала уже не было; онъ сидѣлъ у себя и въ одиночку ѣлъ пастилу и смотрѣлъ картинки... Благодаря всеобщему вниманію—очевидно всѣ уже знали мою исторію—и въ особенности любезности Анны Сергѣевны в Башкина, я скоро разошелся и имѣдъ даже нѣкоторый успѣхъ въ садонѣ, довольно впрочемъ двусмысленный и меня самого поразившій. Разговаривая съ Башкинымъ, я между прочимъ сказалъ ему, что дядька назвалъ его <водьнымъ>, то-есть штатскимъ. Сидѣвшій тутъ же молодой писатель, нынѣ благополучно стоящій на стражѣ культуры, очень громко расхохотался и сказалъ, что «это чрезвычайно мѣтко». Захохотали и другіе, поднялись остроты надъ бывшими тутъ двумя офицерами —они впрочемъ и сами шутили на эту тему—и при этомъ всѣ относились ко мнѣ такъ, какъ будто я сказалъ какую-нибудь замѣчательную остроту. А я... должно быть я очень глупый видъ имѣдъ, потому что чувствовалъ себя совершенно невиннымъ въ остроуміи, а между тЬмъ не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4