245 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. утверждаетъ, будто онъ—плѳмянникъ его высокородія. Его высокородіе потребовалъ объясненія. Оказалось слѣдующее. Родной брать моего отца и дяденьки-генерала, значить, мнѣ дядя, былъ когда-то въ тѣхъ мѣстахъ мелкопомѣстнымъ номѣщикомъ. Онъ сманилъ у богатаго и властнаго сосѣда гувернантку и женился на ней. Но сосѣдъ самъ имѣлъ виды на гувернантку и потому сталъ мстить. Сначала шли мелочныя пакости, но разъ у дяди случился пожаръ, причемъ сгорѣли всѣ документы. Властный сосѣдъ —должно быть не хуже былъ Темкина-Лютаго —воспользовался этимъ и, деньгами и вліяніемъ, добился того, что дядя Темкинъ, потомокъ князей Темкиныхъ-Ростовскихъ, оказался будто бы исконнымъ его крѣпостнымъ человѣкомъ. Въ качествѣ такового, онъ былъ затѣмъ проданъ другому помѣщику вмѣстѣ съ женой. Дядѳнькагенералъ не сумѣлъ мнѣ хорошенько разсказать всю эту исторію, отчасти по недостатку сообразительности и краснорѣчія, а отчасти потому, что и самъ подробностей не зналъ: «казакъ» плохо толковалъ. Казакъ этотъ былъ никто иной, какъ плодъ любви несчастнаго дяди и гувернантки, послужившей яблокомъ раздора, то-есть мой двоюродный братъ. Онъ успѣіъ уже вполнѣ « омужичиться >, какъ говорилъ дяденькагенѳралъ, и женатъ былъ на породной крестьянкѣ. Какъ ни былъ однако ноудовлетворителенъ разсказъ дяденьки-генерала, онъ меня глубоко взволновалъ. Въ душѣ у меня точно что раздвинулось, расширилось. Я жадно ловилъ слова, рѣдко, съ оттяжкой вылетавшія изъ-подъ густыхъ сѣдыхъ усовъ дяденьки-генерала. Я ждалъ конца романической исторіи и уже предвкушалъ этотъ конецъ: я ждалъ, что дяденька явится мстителемъ и благодѣтелемъ... — Ну, и что-жъ? нетерпѣливо спросилъ я, когда дяденька-генералъ остановился. — Э-э-э, ну, и что-жъ? переспросилъ онъ, посасывая усатымъ беззубымъ ртомъ пастилу.'—Ну, и прогналъ... — Еакъ прогнали?! — Э-ѳ, такъ и прогналъ... Можетъ, онъ все навралъ... Ну, наврать впрочемъ не посмѣлъ бы... Не племянникомъ же мнѣ его признать, когда отъ него дегтемъ воняетъ на цѣлый домъ... Хамъ ужъ онъ настоящій, какъ тамъ ни вертись... Ужъ кто, братецъ, въ хамствѣ родился, тотъ хамъ и есть... кто въ навозѣ выкупался... Можетъ быть вонъ и у моего Сергушки или у вашего Якова... такъ, что-ли, звали любимца-то твоего отца, царство ему небесное (дяденька перекрестился)... Э-э-э, что бишь я?.. Да, такъ у Яшки можетъ быть отецъ тоже какой-нибудь принцъ былъ... Дяденька еще много подобнаго вздора говорилъ (даже съ точки зрѣнія культурпыхъ людей это, кажется, вздоръ, а впрочемъ не знаю), но я только до Якова н помню. Какъ сказалъ дяденька это имя собственное, такъ и сталъ мнѣ глубоко омерзителенъ, и не слушадъ ужъ я его больше.... Слезы, первыя благодатныя слезы сочувствія и негодованія подступили мнѣ къ горлу и душили меня... Я, кажется, не идеализирую себя, не говорю, что я отъ младыхъ ногтей былъ переполненъ высокими чувствами и глубокими думами. О, нѣтъ! я не хочу врать. Прямо говорю, что до семнадцати лѣтъ я былъ. балбесъ-балбесомъ, да и первый взрывъ душевный произошелъ во мнѣ при совсѣмъ особенныхъ обстоятельствахъ. Нужно было,, чтобы кто-нибудь изъ близкихъ моихъ, дядя, двоюродный братъ, потерпѣлъ крупную несправедливость... Ну, что-жъ дѣлать? каковъ. есть, такого и берите. Но все-таки скажу: чудно «красивъ> былъ мой душевный міръ въ моментъ этого взрыва. Я не о внѣшности говорю. Внѣшность была совсѣмъ некрасива. Помню, что я, глотая слезы, опрокинулъ вазу съ пастилой и обозвалъ дяденьку-генерала какимъ-то грубымъ кадетскимъ словомъ. Затѣмъ, совершенно безсознательно, машинально пошелъ въ переднюю;; оставаться у дядяньки я не могъ. Прошелъ я почему-то черезъ салонъ, хотя могъ бы пройти и болѣе короткимъ, и болѣе удобиымъ путемъ. Помню, какъ сзади меня дяденька - генералъ шипѣлъ задыхающимся голосомъ: «ахъ —ты пащенокъ!» помню, какъ я неуклюже, неровно переставляя ноги, прошелъ черезъ салонъ, набитый народомъ, ни съ кѣмъ не прощаясь и наступая на ноги и подолы. Помню, наконецъ, какъ кто-то изъ гостей, когда я вышелъ въ переднюю, громкимъ шопотомъ. сострилъ сосѣду: «пастилы объѣлся, животъ заболѣлъ», и какъ кто-то громко захохоталъ..^ И дорога до дому, и ночь, и слѣдующій день, и опять ночь и опять день были поглощены моимъ братомъ-мужикомъ. Я не иначе называлъ его мысленно, какъ братомъ, и не могъ себѣ представить его иначе, какъ въ видѣ Якова, когда тотъ лежадъ окровавленный въ людской или когда онъ, послѣ побоевъ дяденьки, держалъ у носа окровавленный платокъ. Почему это такъ выходило, —не знаю. Но отдѣлаться отъ этого образа я не могъ, да и не хотѣлъ, не пытался, потому что онъ мнѣ новую жизнь далъ. Къ семнадцати годамъ у человѣка много силъ накапливается, но, благодаря моему воспитанію въ четырехъ высокихъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4