і.аійри,!! 243 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 244 '«п. !рГ'";| л(!| "ЧІІм І 111 1 'дИП ІІІЩ ІІ" : нЦур Г іг.і ІП р||| , .III1 ііі УІ зами и круглой бородкой. Описывать его впрочемъ не буду, потому что ниже онъ появится на сцену во весь ростъ. Вотъ съ ѳтимъ-то Башкинымъ и еще съ двумятремя молодыми людьми мнѣ пришлось разъ вмѣстѣ выйти отъ дяденыш-генерала. Одинъ изъ молодыхъ людей съ восторгомъ говорилъ объ Аннѣ Сергѣевнѣ, называлъ ее «идеаломъ современной женщины> и еще какъ-то. Вашкинъ, лѣниво усмѣхаясь, остановилъ этотъ каскадъ восторга словами: «Э, полноте, батюшка! она —просто та- (іате Мессалина Рекамье». Молодой человѣкъ ахнулъ и принялся съ жаромъ спорить... Итакъ, дяденька-генералъ любилъ картинки и ѣду, преимущественно сласти. Я— тоже. Но на счетъ картинокъ мы не сразу сошлись. Генералъ Темкинъ любилъ изображенія парадовъ, смотровъ, сраженій, штурмовъ, вообще —войскъ въ дѣйствіи и бездѣйствіи, а также голыхъ женщинъ. Картинки баталическаго свойства любилъ и я, но голыхъ женщинъ сначала конфузился... Впрочемъ мало-по-малу привыкъ. Принесетъ бывало дяденька въ свой маленькій, увѣшанный оружіемъ кабинетъ кипу картинокъ, книгъ, кипсековъ и корзинку какихъ-нибудь сластей—сласти дяденькѣ выдавались дешевыя: изюмъ, пастила, мармеладъ—и начинается у насъ пиршество, въ прямомъ и переносномъ смыслѣ: матеріальное и нравственное. Я очень живо помню эти пиршества и, если бы обладалъ беллетристическимъ тадантомъ и не хотѣлъ бы такъ страстно поскорѣе добраться до моего покаянія, то могъ бы доставить читателю большое эстетическое наслажденіе изображеніемъ нашего съ дяденькой времяпровожденія. Со стороны салона доносится смѣшанный гулъ голосовъ, изъ котораго по временамъ выдѣляются «хорошія> слова какого-нибудь разгорячившагося оратора, чаще всего молодого писателя, который нынѣ благополучно стоить на стражѣ культуры. Шумъ, смѣхъ, аплодисменты, пѣпіе, споры, чтеніе, декламація... А въ маленькомъ кабинетѣ, у маленькаго круглаго стола, на которомъ горитъ маленькая лампа, пируемъ мы съ генераломъ Темкинымъ. Онъ —сѣдой старикъ, выраженіемъ лица смахивающій на Наполеона III, въ орденахъ и звѣздахъ; я—семнадцатилѣтній малый, краснощекій, вихрастый, выросшій изъ казеннаго мундира... Мы смотримъ картинки и ѣдимъ пастилу и мармеладъ. Когда картинки всѣ пересмотрѣны, дяденька подхватываетъ какоенибудь хорошее слово, доносящееся изъ салона, и начинаетъ его беззубо-зло коментировать; онъ отводить душу, онъ радъ, что и у него есть слушатель, передъ которымъ онъ можетъ излить свою желчь, опорожнить свею нравственную утробу отъ ежедневно, ежечастно получаемыхъ имъ въ своемъ домѣ оскорбленій я огорченій. А я, въ самомъ дѣлѣ —слушатель превосходнѣйшій: молчу и жую мармеладъ... Иной разъ я начинаю разсказывать объ учителяхъ, товарищахъ, начальствѣ, о послѣднихъ школьныхъ событіяхъ, и дяденька-генералъ слушаетъ съ видимымъ иптересомъ и время отъ времени вставляетъ свои одобрительныя и порицательныя замѣчанія. Разъ однако, когда мы такимъ образомъ сидѣли и благодушествовали, произошѳлъ у насъ разговоръ совершенно неожиданный. Сначала мы старое перебирали, вспоминали отца. Соню, домъ, и отъ этихъ воспоминаній нѣсколько размякла моя заматерѣлая на пирогахъ и булкахъ душа, размякла в подготовилась къ принятію новой мысли. Когда очередь дошла до воспоминаній одяденькѣ-нѣмцѣ, дяденька-генералъ прочиталъ мнѣ маленькую нотацію. — Э-э-э, —началъ онъ по обыкновенію басомъ и съ оттяжкой; —э-э-э, послушай, Гриша, я давно хотѣлъ сказать... какой тебѣ дяденька этотъ Карлъ Ивановичъ?.. — Карлъ Карловичъ, поправилъ я. — Э-э-э, ну, какъ его... все равно — сапожникъ... Онъ—сапожникъ, а ты, братецъ, —дворянинъ, онъ—Фишеръ, а ты— Темкинъ. Разница! Я протестовалъ, ссылаясь на всѣхъ домашнихъ, въ томъ числѣ на отца, которые всегда признавали Карла Карловича моимъ дяденькой. Дяденька-генералъ упорно стоялъ на своемъ, доказывая, что, какъ гусь свиньѣ не товарищъ, такъ и Фишеръ Темкину не родня. Я опять протестовалъ, потому что, несмотря на всѣ его странности, я любилъ добраго, мягкаго дяденьку-нѣмца, и этотъ споръ все помаленьку вызывалъ искру божію изъ-подъ груды пироговъ школьнаго озорничества и всякой грубости и пошлости. Наконецъ искра блеснула... Продолжая развивать свою тему, дяденька-генералъ сталъ доказывать, что и Темкина-то не всякаго онъ признаетъ своей родней, а не то что Фишера, и что конечно всякій проходимецъ радъ лѣзть въ родство къ благороднымъ дюдямъ. Въ доказательство дяденька-генералъ разсказалъ слѣдующій случай. Вудучи еще подковникомъ и полковымъ командиромъ, онъ стоялъ съ полкомъ въ одной южной губерніи. Однажды денщикъ ему докладываетъ, что пришли «казакъ съ казачкой > и желаютъ видѣть его высокородіе. Его высокородіе ведѣлъ было сначала гнать незваныхъ гостей въ шею, но денщикъ объяснидъ, что «казакъ» -г ' ѵ ' ■ I Г йки
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4