9 ЖЕРТВА СТАРОЙ РУССКОЙ ИСТОРШ. 10 ключеній. Онъ будетъ еще и еще увлекаться, еще и еще проклинать свои увлеченія и называть ихъ ошибками, еще и еще подниматься и падать, и опять подниматься и опять падать. Такъ ему на роду написано, что можно безошибочно прочитать въ его воспоминаніяхъ и путевыхъ нисьмахъ, который дышать полнѣйшеіо искренностью, не смотря на то, что авторъ говорить подчасъ невѣроятныя вещи. Да, романъ г. Кельсіева не конченъ, и нѣкоторыя ближайшія главы его можно даже предсказать, отнюдь не претендуя на титулъ пророка. Намъ хочется -этимъ заняться. Мы разскажемъ прошедшее, настоящее и ближайшее будущее г. Кельсіева. Во всѣ подробности мы, впрочемъ, входить не будемъ. Мы будемъ останавливаться только на тѣхъ моментахъ, которые уясняютъ основную складку ума и характера г. Кельсіева. Дѣло это мы считаемъ небезполезнымъ вотъ почему. Издадъ г. Кельсіевъкнижку, издалъ другую, готовитъ третью, собирается перевести ее на иностранные языки, издастъ четвертую, будетъ готовить пятую и т. д. Игнорировать такой рядъ литературныхъ явленій недобросовѣстно и невыгодно. А между тѣмъ дѣлать каждый разъ выписки, сравнивать одну страницу съ другой, доказывать, что авторъ никакихъ вопросовъ не ставитъ, а рѣшаетъ, на манеръ Александра Македонскаго, вопросы давно поставленные, рѣшенія свои основываетъ на фактахъ, которые одинъ другому протпворѣчатъ, —это и скучно, и длинно. Есть гораздо болѣе удобный путь. Если намъ удастся ■ уловить психическую суть г. Кель- -сіева, то разъ навсегда опредѣлится значеніе его трудовъ, разъ навсегда уяснятся ихъ фальшивыя струны. Да и въ психологическомъ отношѳніи любопытно; былъ человѣкъ эмигрантомъ и соціалистомъ, а очутился панславистомъ; говорить человѣкъ: вотъ, говоритъ, вамъ загадки, разгадайте, — а загадокъ иѣтъ, а разгадывать нечего; говоритъ человѣкъ: вотъ я вамъ новые факты нринесъ, —а фактовъ нѣтъ. Мы будемъ смотрѣть на г. Кельсіева не съ точки зрѣнія какой-нибудь литературной, общественной или политической партіи, а просто въ каче- -ствѣ психолога: посмотримъ, чѣмъ, какъ и при какихъ обстоятельствахъ жила душа г. Кельсіева, и изъ этихъ данныхъ выведемъ заключеніе о его личности и дальнѣйшей судьбѣ. Прежде всего замѣтимъ, что и самъ г. Кельсіевъ настоящей своей цѣны не знаетъ, что явствуетъ изъ слѣдующихъ его словъ: <Не безъ причины же я попалъ въ эмиграцію, а другіе въ каторгу и ссылку. Неужели же вина въ государственныхъ преступленіяхъ исключительно личная? Не было даже у насъ доселѣ эмиграціи, а политическіе преступники наши прошлаго или XVII столѣтія носили совершенно другой характеръ и разнились отъ насъ до такой степени, что общаго между нами и какими-нибудь стрѣльцами, Долгорукими, Мпнихами ничего нѣтъ... Если есть въ насъ сходство съ кѣмъ-нибудь и если кого мы можемъ назвать своими прародителями, то развѣ Радищева и Новикова». Отсюда видно, что г. Кельсіевъ считаетъ себя ирототипомъ всѣхъ русскихъ государственныхъ преступниковъ XIXстолѣтія; всѣхъ ихъ онъ ставитъ съ собой на одну доску. Г. Кельсіевъ здѣсь, очевидно, забываетъ декабристовъ и петрашевцевъ, которыхъ судьба натолкнула на политическое преступленіе, разумѣется, совершенно не такъ, какъ его. Но этого мало. Г. Кельсіевъ можетъ служить представителемъ только развѣ ничтожнаго числа нашихъ политическихъ преступниковъ, и даже большинство его сверстнике въ, безъ всякаго сомнѣнія, было подвигнуто на преступленіе иными мотивами. Г. Кельсіевъ не имѣетъ собственно никакого права до такой степени обобщать свою личную исторію. А если принять въ соображеніе, что онъ считаетъ себя представителемъ не только нашихъ политическихъ преступниковъ, а и всѣхъ такъ называемыхъ отрицателей, нигилистовъ всѣхъ оттѣнковъ (а между отрицателемъ и нолитическимъ преступникомъ можетъ, разумѣется, быть весьма мало общаго), то притязанія его теряютъ уже всякую тѣнь состоятельности. Анализъ условій, при которыхъ развивался г. Кельсіевъ и который дали его дѣятельности толчокъ въ извѣстную сторону, покажетъ это какъ нельзя лучше. Г. Кельсіевъ былъ вскормленъ и вспоенъ литературой карамзинскаго періода и мистиками конца прошлаго и начала нынѣшняго вѣка. Еще совсѣмъ ребенкомъ онъ жадно читалъ и перечитывалъ сочиненія Карамзина, митрополита Платона, Державина, Хераскова, «Сіонскій Вѣстникъ», <Пансалвина или князя тьмы», «Старика вездѣи нигдѣ», «Гросфильдское аббатство», «Удольфскія таинства» и проч. Понятно, какой слѣдъ должно было 'оставлять подобное чтеніе на впечатлительной душѣ ребенка. Воображеніе развивалось на счетъ всѣхъ другихъ умственныхъ способностей. Дѣтскій мозгъ не могъ, разумѣется, совладать съ этимъ фантастическимъ міромъ, не могъ разсмотрѣть, что герои этой литературы ходятъ на ходуляхъ, что ихъ высокіе чувства и помыслы выкрашены и обмазаны сусальнымъ золотомъ, какъ гнилыя пасхальный яйца. Герои высоки, ихъ чувства и помышленія блестящи, и дѣтская душа рвалась въ этотъ міръ таинственнаго, великаго и прекраснаго. Г.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4