239 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 240 . ^ ! зд; и, і 'I ііі мі ; к ГШ ||.,, ■'"ЧУ іЛ гиь ѵ*я; С"} • М|і' іг чУ і|і ' 1ІІІІ |Я|| ■ Мі шн чиханіѳ князя Юхотскаго или, какъ ихъ тамъ зовутъ, героевъ романовъ Голопузенки и комн., сопровождается поэтической иддюминаціей, а мы, кающіеся, какія бы сдожныя душевныя комбинаціи ни переживали, какою бы красотою ни блистали, не получаемъ отъ литературы ни привѣта, ни отвѣтаі За что? Я написалъ, вамъ покажется, хвастливую фразу; «какою бы мы красотою ни блистали». Но это вовсе не хвастовство. Вопервыхъ, это я не о себѣ лично, во-вторыхъ, истинно говорю вамъ; съ тѣхъ поръ, какъ стоитъ святая Русь, никто болѣе насъ поэтическаго апоѳеоза не заслуживалъ. И мы его, наконецъ, получимъ. Ахъ, если бы я былъ первоклассный художникъ, если бы я могъ разлиться въ звукахъ, въ образахъ, въ краскахъ,—я воспѣлъ бы васъ, братья по духу, изобразилъ бы васъ, мученики исторіи, и изломалъ бы затѣмъ перо, рѣзецъ и кисти, потому что, отвѣдавши сладкаго, не захочешь горькаго, не запоешь подблюдныхъ пѣсенъ... Но дѣло такъ ярко говоритъ само за себя, что даже я, вполнѣ сознавая ничтожество своихъ силъ, надѣюсь дать вамъ по крайней мѣрѣ намекъ на дивную красоту нашего покаянія. Лгать и прикрашивать я не буду, не скрою ни ошибокъ, ни увлеченій, ни глупостей, нидаже нѣкоторыхъ дрянностей. Ивсе-таки вы увидите... Мнѣ было должно быть лѣтъ двѣнадцать, когда отецъ умеръ. Тутъ—большой пробѣлъ, лучше сказать, провалъ въ моихъ воспоминаніяхъ; Ѳедька, Яковъ, Ида Ѳедоровна, дяденька- нѣмецъ, старый деревянный домъ, роднойгородъ ипроч. ипроч. —все это именно куда-то провалилось, и я очутился въ Петербург^, въ одномъ полувоенноучебномъ заведеніи. (Кое-что изъ стараго, какъ увидите, потомъ опять вынырнуло). Такъ рѣшилъ дяденька-генералъ, сдѣлавшійся моимъ и Сонинымъ опекуномъ. Онъ явился вскорѣ послѣ смерти отца. Это былъ строгій, величественный, какъ мнѣ тогда казалось, человѣкъ, съ большими сѣдыми усами, нависшими впередъ на губы, съ выпяченною грудью, блиставшею орденами и звѣздами. Онъ внушалъ мнѣ какое-то странное, сложное, смѣшанноѳ чувство. То безграничное подобострастіе, съ которымъ всѣ относились къ дяденькѣ-генералу, не могло неотразиться отчасти и на мнѣ, да и звѣзды и ордена на его выпяченной груди и тяжелые эполеты на плечахъ производили впечатлѣніе. Онъ представлялся мнѣ чѣмъ-то высокимъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, это высокое вовсе не было очень хорошимъ. Во-первыхъ, дяденька-генералъ билъ прислугу и чаще всего почему-то Якова, который постоянно ходилъ въ синякахъ. Бывало, сдѣлаетъ Яковъ что-нибудь не такъ, дяденька безъ особеннаго, кажется, гнѣва—бацъ! бацъ! или ткнѳтъ какъ-то всѣмъ кулакомъ впередъ, и Яковъ судорожно хватается за карманъ, достаетъ грязный платокъ и прикладываетъ къ носу, а самъ ни съ мѣста; скоро платокъ напитывается кровью, кровь бѣжитъ по пальцамъ Якова, и дяденька грозно гонитъего вонъ, чтобы онъ не запачкалъ пола... Гадость.,. Какъ ни былъ я неразуменъ, но понималъ, что это—гадость... Кромѣ того, дяденька-генералъ нестерпимо надменно относился къ дяденькѣ-нѣмцу, а тотъ, бѣдный, и безъ того весь съежился послѣ смерти отца... Все это впрочемъ я помню очень смутно. Дяденька-генералъ распорядился по военному и очень скоро свезъ Соню въ Москву, въ институтъ, а меня— въ Петербургъ. Какъ мнѣ жилось въ школѣ, разсказывать не стоитъ. Все это давнымъ-давно описано, а особеннаго со мной ничего не случалось вплоть до одного весьма для меня важнаго разговора съ дяденькой-генерадомъ. Скажу только одно; я былъ своекоштный и немало этимъ гордился—своекоштныхъ у насъ было мало—хотя рѣшительно не умѣлъ бы сказать, что тутъ собственно лестнаго. Съ такимъ же неопредѣленнымъ внутреннимъ удовлетвореніемъ принималъ я вновь возникшія клички; «Потемкина», «сына роскоши>, «великолѣпнаго князя» и проч. Дяденька - генералъ въ Петербург! не жилъ. Помѣстивъ меня въ шкоду, онъ уѣхалъ восвояси, и съ тѣхъ поръ я его не видалъ дѣтъ пять, даже не сдыхадъ о немъ ничего, такъ что и о существованіи его забыдъ. Разъ мнѣ говорятъ, что въ пріемной меня ждетъ какой-то генералъ. А надо вамъ сказать, что меня до тѣхъ поръ никогда никто въ пріемной не ждалъ, потому что внѣ школьныхъ стѣнъ у меня не было ни души знакомой. Не торопитесь дѣлать изъ этого обстоятельства выводы и заключенія; не торопитесь говорить, что тѣ пока еще нѣсколько необычныя чувства и мысли, которыми я живу и которыя вамъ можетъ быть не совсѣмъ нравятся, обязаны свопмъ происхожденіемъ уродливому воспитанію въ стѣнахъ закрытаго учебнаго заведенія. Это фактически не такъ было. Первый толчокъ къ теперешнимъ моимъ чувствамъ и взглядамъ далъ не кто иной, какъ дяденька-генералъ, конечно нисколько не подозрѣвая этого и совершенно безсознательно. Стѣны же закрытаго заведенія были въ акустическомъ отношеніи такъ основательно устроены, что сквозь нихъ развѣ чуть-чуть доносилось то, что на вольной волѣ дѣлалось; а тамъ происходили любопытный вещи;
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4