227 СОЧИНЕНЫ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 228 не было. Были, между прочимъ, и маленькіѳ круглые пряники, которые мы прозвали «солененькими» заихъ дѣйствительно солоноватый на вкусъ. Гадость, какъ теперь припоминаю, ужаснѣйіпая, но тогда они мнѣ казались несравненно вкуснѣе пирожныхъ, сочиняемыхъ Идой Ѳедоровной, да и вообще лакомѣе всякаго лакомства. Всѣ деньги, которыя мнѣ попадались въ руки, я проѣдалъ на «солененькіе» и къ этимъ Лукулл овымъ пиршествамъ допускался иногда и Ѳедька. Разъ онъ самъ любезно предложилъ мнѣ запустить руку въ фунтикъ сѣрой бумаги, въ которомъ я нащупалъ солененькіе. Что за чудеса? Откуда у Ѳедьки такая роскошь, когда денегъ у него, разумѣется, никогда ни полушки не бывало. Ѳедька сіялъ, угощая меня; онъ былъ гордъ тѣмъ, что вотъ и онъ угощаетъ. Оказалось, что онъ нашелъ на улицѣ подковку и вымѣнялъ ее лавочнику Захарычу на солѳнепькіе. Съ обычною пылкостью фантазіи онъ предложилъ мнѣ ежедневно вмѣстѣ искать по улицамъ подковъ и носить ихъ къ Захарычу. Два дня мы походили. Найти ничего не нашли, но зато сообразили, что на подковкахъ свѣтъ не клиномъ сошелся, что Захарычъ съ удовольствіемъ всякій желѣзный ломъ вымѣняетъ на солененькіе. Стали мы собирать желѣзный ломъ, большею частью гвозди, вытаскивая ихъ сначала изъ разныхъ старыхъ завалящихъ досокъ, а потомъ и изъ стѣнъ въ комнатахъ и снаружи дома. Наберется этого добра извѣстное количество, и бѣжитъ Ѳедька къ Захарычу, такъ что только пятки голыхъ ногъ сверкаютъ, и ворочается съ солененькими. Мы забираемся на сѣновалъ или въ другое укромное мѣстечко и пируемъ, а потомъ Ѳедька пѣсню затянетъ, Чудесныя были минуты! Нѳизвѣстно, до какого состоянія довели бы мы домъ, вытаскивая изъ него ежедневно по нѣскольку гвоздей, если бы не случилось одно чрезвычайное событіе. Мы не одни гвозди таскали, а и разныя другія металлическія вещи, дверныя ручки, задвижки, шкворни, скобки. Разъ даже вывернули огромный желѣзный болтъ изъ ставни. Это было уже слишкомъ дерзко. Захарычъ выдалъ очень большую порцію солененькихъ, но потомъ испугался и прежде, чѣмъ дома было замѣчено похищеніе, принесъ болтъ... Поднялась кутерьма... И я имѣлъ подлость спрятаться за спину Ѳедьки, потому что его жестоко отодрали. А онъ, великодушный и благородный, не только не выдалъ меня подъ розгами, не только и впослѣдствіи ни однимъ словомъ не намекнулъ на мою подлость и отступничество, по на той-же недѣлѣ угостилъ меня солененькими, добытыми уже на свой собственный страхъ. Онъ видѣлъ, что такая свинья, какъ я, такому гусю, какъ онъ—не товарищъ, но все-таки принесъ солененькихъ... Мелочь это, ребячество—я очень хорошо знаю. Но теперь, когда я, вообще, каюсь, когда извѣстная нравственная система проникла всѣ поры моего существованія, меня и эта старая ребяческая мелочь больно и непріятно щекочетъ. И хоть никому ровно до этихъ маленькихъ уколовъ дѣла нѣтъ, а иной даже посмѣется надъ ними, но мнѣ для собственнаго успокоенія хочется воздухъ очистить, форточку и трубу открыть и во всеуслышаніе крикнуть; Ѳедька! великодушный, прости меня... Другой мой крѣпостной другъ-пріятель былъ въ совсѣмъ иномъ родѣ, да и отношенія между нами были иныя. О немъ немножко подробнѣе, потому что онъ очень важную роль въ моей жизни игралъ. Отцовскій лакей («камардинъ» звала его остальная дворня) Яковъ былъ молодой малый, лѣтъ двадцати, съ чисто татарской физіономіей: черноволосый, широколицый, съ узенькими сѣрыми глазами, немного вкось поставленными, и крупнымъ, рѣзко очерченнымъ носомъ. Росту онъ былъ средняго, но плотенъ и чрезвычайно силенъ и ловокъ. Онъ имѣлъ склонность ко всякаго рода физическимъ упражненіямъ, въ родѣ акробатства и фокусничества. Помню, какъ онъ поражалъ меня въ купальнѣ; нырнетъ, ухватится руками за щели днища, а ноги выставитъ совершенно перпендикулярно поверхъ воды; сухія, мускулистыя, волосатыя, жилистая ноги совсѣмъ посинѣютъ отъ напряженія, а онъ все держится. Такъ стоять онъ могъ очень долго, цѣлый часъ, какъ мнѣ тогда казалось, а въ дѣйствительности, конечно, много поменьше. Во всякомъ случаѣ очень здоровыя легкія нужны для такого фокуса. Выучился онъ у проѣзжаго фокусника-нѣмца ручнымъ фокусамъ, а потомъ и самъ до многаго дошелъ, устроилъ себѣ разные приборы и приспособленія. «Эйнцъ, цвей, дрей, але маширъ»,—говорилъ онъ, постукивая магической палочкой по деревянному стаканчику и, къ величайшему моему недоумѣнію, шарикъ, бывшій подъ стаканчикомъ, оказывался у меня въ карманѣ. Много и другихъ любопытныхъ фокусовъ зналъ Яковъ: вытаскивалъ десятки аршинъ ленты изо рта, ѣлъ горящую паклю, глоталъ ножи, наливалъ себѣ на руку растопленный свинецъ и проч., и проч. Онъ былъ грамотный, но читалъ исключительно книги въ родѣ «Тайны черной и бѣлой магіи>, «Все и ничего во рту опытнаго магика ли ни за что не отгадаешь» и т. п.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4