225 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 226 для меня героемъ, потому что я смутно понималъ, какъ много энергін и ума затратилъ онъ на поимку жида, рискуя не только боками, а и прямо жизнью. Но вмѣстѣ съ тѣмъ отъ страшныхъ жидовскихъ проклятій у меня сжималось сердце. Послѣ ужина, когда намъ, дѣтямъ, разрѣшалось еще полчаса побѣгать и поиграть, мы въ тотъ день не бѣгали и не играли, а сидѣли, прижавшись другъ къ другу, въ темномъ углу гостиной. — Значитъ, мы—проклятые, не то спрашивалъ, не то утверждалъ я шопотомъ Сонѣ. Она молчала. Но я ясно видѣлъ, что она мнѣ сочувствуетъ, понимаетъ, что мы—проклятые... Извините за безпорядочность, но тутъ же прибавлю, что въ моментъ, къ которому относятся эти воспоминанія, отецъ служилъ въ частной службѣ, именно у богатаго откупщика Сапунова, державшаго на откупу губерній пять. Не подумайте, ради Бога, что я сочиняю, стараюсь представить отца моего въ дурномъ свѣтѣ и выдумываю, что онъ, Темкинъ, потомокъ князей Темкиныхъ-Ростовскихъ, служилъ по сыскной и откупной части. Я отца очень любилъ и теперь люблю, мертваго, и много ему обязанъ. Очень радъ тоже заявить, что онъ пользовался общимъ уваженіемъ, въ качествѣ благороднѣйшаго и очень умнаго человѣка. И, насколько я могу судить, онъ въ самомъ дѣлѣ былъ человѣкъ добрый, справедливый и честный. Вотъ прадѣдушка мой Темкинъ—«Лютый) былъ дѣйствительно безсовѣстный грабитель воръ и душегубецъ. Такъ я прямо это и говорю, а отецъ былъ не таковъ. И однако я оторвался отъ красиваго типа... Вы скажете, что это —вовсе не тотъ красивый типъ родового русскаго дворянства, о которомъ болѣетъ сердце Николая Семеновича и которому поклонялся дяденька-нѣмецъ. А почему такъ? Вы ужъ такъ и рѣшили, значитъ, что нѣкоторыя не совсѣмъ благовонныя, но общепризнанныя профессіи составляютъ уклоненія отъ красиваго типа. Пусть онѣ въ самомъ дѣлѣ —уклоненія, но вѣдь ихъ было такъ много, такъ много, даже не только среди захудалыхъ родовъ, въ родѣ нашего, что надо бы перестать ихъ считать уклоненіями. Я очень впрочемъ допускаю, что тѣ «преданія русскаго семейства», который въ послѣднее время эксплуатируетъ Щедринъ въ разсказахъ «Семейный судъ», «По родственному» и проч., очень допускаю, что они несравненно типичнѣе, чѣмъ то, что я разсказываю и имѣю разсказать, ближе и точнѣе рисуютъ «красивый типъ>. Но вѣдь Щедринъ —художникъ. Онъ разсыпанную Соч. Н. К. ШІХАЙЛОВСКДГО, т. IV. храмину фактовъ собираетъ и въ перлъ созданія возводитъ. Отдѣльныя черточки голой правды онъ слагаетъ въ художественные типы. А я только совершенно обнаженную правду разсказываю. Такъ было, съ тѣмъ и возьмите. Въ моемъ разсказѣ, если только возможно такъ назвать путаницу, которую вы теперь читаете, характерно, важно, типично только то, что относится ко мнѣ, какъ кающемуся дворянину. А все остальное —случайности, единичныя особенности. Одного одно привело къ покаянію другого —другое. Но, во имя правды, пожалуйста, не говорите о < веселой торопливости». Неправда это. О, сколько муки душевной я вытерпѣлъ впослѣдствіи, вспоминая жидовскія проклятія, службу отца по откупной части и еще многое, многое другое... Нѣтъ, тутъ не было и не могло быть веселья. Торопливость была. Да какъ же не торопиться? Какъ пе торопиться изъ угарной комнаты, когда голову ломитъ, дышать трудно, ноги подкашиваются? Какъ не кричать: воздуху! воздуху! свѣта!.. Какъ не каяться, если совѣсть мучитъ? Пусть она мучить вздоромъ и неправильно, да вѣдь мучитъ. Это фактъ. Всякій русскій дворянинъ, лично прикосновенный къ крѣпостному праву, имѣлъ въ молодости друзей - пріятелей между дворней. Огромная часть родовыхъ Темкинскихъ крестьянъ давно была продана и проиграна въ карты. Но какъ уже сказано, у отца было душъ десять-двѣнадцать дворовыхъ. А потому и я имѣлъ крѣпостныхъ друзей-пріятелей. Два у меня ихъ было. Во-первыхъ, шустрый мальчишка Оедька (отецъ его ходилъ по оброку и жилъ въ Москвѣ въ сапожиикахъ), мой ровесникъ, съ бѣлыми, какъ ленъ, и курчавыми волосами, голубыми глазами и сильно вздернутымъ, точно опрокинутымъ, всегда грязнымъ носомъ. По натурѣ онъ былъ художникъ, любилъ пѣть пѣсни, самъ научилси рисовать, обладалъ очень пылкой фантазіей. Но этой стороной своей натуры онъ на меня мало дѣйствовадъ, хотя я и любилъ слушать, какъ онъ поетъ, и даже заставлялъ его пѣть. Зато онъ посвятилъ меня во всѣ подробности игоръ въ бабки и въ свайку. Онъ зке втянулъ меня въ одну финансово-гастрономическую операцію. Впрочемъ, это я неправду говорю, что онъ меня втянулъ. Онъ только подалъ мысль, а развилъ ее я. Недалеко отъ нашего дома была лавка, въ которой можно было найти всевозможные предметы необходимости, роскоши и гастрономіи. Тутъ были деготь и гвозди, и селедки, и свѣчи, и леденцы, и рукавицы, и ведра —однимъ словомъ, чортъ знаетъ чего 8
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4