223 СОЧИНЕИШ Н. К. МИХАШЮВСКАГО. 2 24 ужъ пожалуйста меня увольте, снисходя къ моей неопытности и неумѣлости. Полную картину нашего житья-бы тья я изобразить не сумѣю, а буду вызывать свои воспомпнанія какъ придется, по частямъ, какъ они сами возникать будутъ. Помню вечеръ, лѣтній, чудесный лѣтдій вечеръ, описаніе котораго можете найти въ любомъ художественномъ романѣ. Жара спала, солнце уже угасло, посылая землѣ свои послѣдніе сонные лучи. Мы сидѣли на балконѣ, выходившемъ въ старый густой садъ, и пили чай. Были гости. По больше изо всей обстановки я, при всемъ напряженіи, ничего не могу припомнить. Кто именно былъ у иасъ въ гостяхъ, что они говорили, какъ мы сидѣли, въ какомъ порядкѣ, въ какихъ позахъ —ничего не помню: чудесный лѣтній вечеръ на балконѣ —и отецъ. Отецъ былъ въ ударѣ. Это съ нимъ случалось рѣдко, но, когда случалось, онъ былъ великолѣпенъ въ самыхъ разнообразныхъ видахъ: то неистошимо остроуменъ, то мастерской разсказчикъ, то обаятельно ласковъ и нѣжепъ. Впослѣдствіи я слышалъ, что онъ на своемъ вѣку много женскихъ сердецъ съѣлъ. И это непременно такъ должно было быть. Я увѣренъ, что ни одна женщина не устояла бы передъ этимъ человѣкомъ, если бы онъ только захотѣлъ, чтобы она не устояла. Къ тому же онъ былъ красивъ, вѣроятно, не прочь нравиться, потому что красилъ усы и волосы. На этотъ разъ онъ разсказывалъ. Что подало поводъ этому разсказу, я не помню, какъ и вообще ничего, кромѣ лѣтняго вечера и отца и его разсказа, который произвелъ на меня страшное, подавляющее впечатлѣніе. Было бы съ моей стороны нелѣпой претензіей пытаться передать этотъ разсказъ во всей художественности отцовскаго изложенія. Довольно тог о, что его никто не перебивалъ, не переспрашивалъ, всѣ точно замерли, а самъ онъ даже поблѣднѣлъ подъ конецъ разсказа. А что со мной дѣлалось, когда, впившись глазами въ выразительное лицо отца и едва дыша отъ внутренняго трепета, я старался не проронить ни одного слова!.. Отецъ разсказывалъ эпизодъ изъ исторіи одной своей казенной службы, говорю — одной, потому что онъ перемѣнилъ ихъ нѣсколько. Кстати вы получите понятіе о нѣкоторыхъ его служебныхъ поприщахъ. Ему было поручено отыскать и изловить шайку фабрикантовъ фалыпивыхъ ассигнацій гдѣ-то въ Западномъ краѣ. Переодѣтый и снабженный начальствомъ ложными документами о его личности, онъ, прибывъ на мѣсто, скоро убѣдился, что фабриканта былъ всего одинъ, а остальные —сбытчики. Съ величайшими подробностями, но нисколько не утомляя нашего вниманія—напротивъ, всѣ слушали его съ замираніемъ сердца, собственно отъ красоты разсказа —отецъ разсказывалъ, какъ онъ вкрадывался въ довѣріе сначала одного сбытчика, а потомъ, черезъ него, добрался и до фабриканта, оказавшагося жидомъ. Одолѣлъ онъ, наконецъ, и жида, до такой степени одолѣлъ, что тотъ водилъ его на свою фабрику гдѣто въ подпольѣ и они дѣлали фальшивыя бумажки вмѣстѣ. Затѣмъ, по прошествіи извѣстнаго времени, разузнавъ всѣ нити дѣла, отецъ предложилъ жиду сдѣлать большой <гешефтъ>, именно свезти цѣлый транспорта фалыпивыхъ ассигнацій въ губернскій городъ, гдѣ, по увѣренію отца, онъ можета немедленно и очень выгодно сбыть всю партію разомъ. Рѣшили заготовить телѣгу съ двойнымъ дномъ, низъ набить ассигнаціями, а верхъ мѣстными мелкими издѣліями и пріѣхать въ губернскій городъ въ базарный день. Остальное отецъ брался устроить... Сказано —сдѣлано. Выѣхали съ вечера, поѣхали... Попробовалъ было я тута воспроизвест разсказъ отца и все вычеркнулъ; такъ вышло блѣдно, скучно, такъ неизмѣримо далеко отъ подлинника. Эта ночь въ дорогѣ, проведенная съ человѣкомъ, котораго онъ готовился предать, какъ говорится, въ руки правосудия; эта остановка въ корчмѣ; этотъ жидъ, повѣрявшій спутнику свои задушевные планы... Куда мнѣ передать все это! Я, напротивъ, чувствую потребность разсказать конецъ какъ можно короче, суше, въ двухъ строкахъ: въ губернскомъ городѣ отецъ, проѣзжая мимо гауптвахты, уцѣпился за жида и закричалъ. Дѣло было сдѣлано... Когда жидъ узналъ, кто былъ отецъ, онъ разразился проклятіями. Онъ звалъ громы небесные на голову отца, проклиналъ его и дѣтей его и весь родъ его до седьмого колѣна... Конецъ разсказа былъ истинный сЬеі' (Гоеиѵге. Проклятія тургеневскаго «Жида> не даютъ даже отдаленнаго понятія о томъ, что можно сдѣлать изъ этого ыатеріала, по крайней мѣрѣ въ устномъ изложеніи. Замѣтьте, что отецъ подражалъ жиду, говорилъ жидовскимъ говоромъ, съ тѣми «вей мирами> и «гевалтами», съ которыми мы привыкли соединять безусловно комическое впечатлѣніе. И однако разсказъ былъ страшно трагиченъ; насъ всѣхъ морозъ по кожѣ подиралъ. Отецъ самъ разбилъ это впечатлѣніе, потому что прибавилъ черезъ нѣсколько секундъ, среди общаго молчанія, какъ-то непріятно сухо: — Я креста за это получнлъ... Конечно, и помимо сильнаго впечатлѣнія отъ художественности разсказа, отецъ былъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4