221 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 222 ряне» говорятъ: вамъ честь, вамъ долгъ, а мы и такъ проживѳмъ, въ безчестьи, вами любуючись, на васъ глазоиъ отдыхаючи. Такъ въ старые годы преданные дворовые разсуждали; у насъ, молъ, паръ, а у господъ душа. Это —феноменъ, заслуживающей вниманія какого-нибудь ученаго психолога. Конечно, я говорю только объ искренннхъ дво - ровыхъ, каковы Николай Семеновичъ и дяденька-нѣмецъ, а не о публицистахъ «Русскаго Вѣстника» и «Русскаго Міра». Я очень допускаю, что эти господа —по происхожденію «совершенно не дворяне>, но они во всякомъ случаѣ только поддѣлываются подъ тонъ искренно преданныхъ дворовыхъ. Въ дѣйствительности же, я увѣренъ, они клянутъ матерей своихъ, который вышли за «совершенно не дворянъ» и родили ихъ таковыми же. Дорого бы они дали, чтобы, какъ я, считать въ числѣ своихъ предковъ князей Темкиныхъ - Ростовскихъ и подписываться не Голопузенкомъ или Квасковымъ, а Темкинымъ. А я между тѣмъ —каюсь; я— кающійся дворянинъ... Опять странное явленіе. Мнѣ же лучше, чѣмъ какому-нибудь Голопузенкѣ, знать цѣну красиваго типа культурныхъ русскихъ людей. Отчего же я, говоря словами Николая Семеновича, отстранился отъ «законченныхъ формъ чести и долга»? Впрочемъ, тутъ Николай Семеновичъ ошибся, по крайней мѣрѣ относительно меня. Я оторвался —это правда, но совсѣмъ не съ веселою торопливостью. О нѣтъ, повѣрьте, что много душевной муки и горечи пережилъ я прежде, чѣмъ оторваться и покаяться. Да вы сами дальше увидите. А оторвался я единственно потому, что не нашелъ ни законченныхъ формъ чести и долга, ни красиваго типа, если я только вѣрно понимаю, что хотѣлъ этими послѣдними словами сказать Николай Семеновичъ. Вы, можетъ быть, объясните все дѣло тѣмъ, что у меня семи копеекъ на свѣчку не хватаетъ? Пѣтъ, по совѣсти нѣтъ. Я имѣю полную возможность хоть сейчасъ половину свѣчной лавки закупить. Для этого нужно только немного голову нагнуть и, главное, перестать каяться. Опять-таки вы все это дальше сами увидите и провѣрите и новѣрите. Кстати о Николаѣ Семеновичѣ. Я слышалъ мнѣніе, будто его устами говорилъ самъ г. Достоевскій. Это конечно—совсѣмъ пустяки. Г. Достоевскій не въ такихъ лѣтахъ и не такого закала человѣкъ, чтобы быстро мѣнять свои взгляды. Онъ еще очень недавно чрезвычайно энергически заявлялъ, что «Власы спасутъ себя и насъ». У спасителей должны же быть опредѣленныя формы чести и долга, иначе они никого же спасутъ. А вы помните, что говорилъ Николай Семеновичъ: по части долга и чести «кромѣ дворянства, нтдѣ на Руси не только нѣтъ законченнаго, но даже нтдѣ не начато>. Ясно, что Николай Семеновичъ и г. Достоевскій —два совсѣмъ разныя лица. Николай Семеновичъ—просто преданный дворовый, а г. Достоевскій можетъ быть даже согласится со мной, что мы, дворяне, недавно только начали, то-есть начали вырабатывать формы чести и долга и начали именно покаяніемъ. Родъ Темкиныхъ, хотя и происходитъ отъ древняго угасшаго рода князей Темкиныхъ-Ростовскихъ, но былъ родъ захудалый, давно захудалый. Основаніе захудалости ноложилъ мой прадѣдушка, прозванный «лютымъ», отчаянный картежникъ, пьяница, сорви-голова, 'буквально выходившіи съ толпой дворовыхъ грабить на большую дорогу. Его и до сихъ поръ въ нашихъ родныхъ мѣстахъ помнятъ, изъ поколѣнія въ поколѣніе передавая чудовищные разсказы, можетъ быть приправляемые фантазіей, о его разбойническихъ подвигахъ. Можетъ быть въ художественномъ смысдѣ это былъ и красивый типъ. но вѣрно, что о чести и долгѣ онъ имѣлъ очень своеобразный понятія. Въ концѣ концовъ, онъ разорился до тла. Барыши большой дороги не могли восполнить убытковъ отъ наѣздовъ алчной приказной челяди, съ которой ему постоянно приходилось имѣть дѣло, отъ безумнѣйшаго мотовства, отъ картежной игры—онъ ставилъ на одну карту по сту, по двѣсти душъ крестьянъ. Сынъ его, значить мой дѣдъ, былъ, по разсказамъ, человѣкъ смирный, забитый и отличался только плодородіемъ. Между его многочисленными дѣтьми и разошлись остатки когда-то громаднаго богатства Темкиныхъ. Каковы, впрочемъ, уже были эти остатки, можете судить потому, что у отца моего было человѣкъ десять-двѣнадцать (считая мадолѣтокъ) крѣпостныхъ и небольшой деревянный домъ въ губернскомъ городѣ, гдѣ я увидѣлъ свѣтъ. Изъ дядей и тетокъ я до сей минуты не видалъ въ глаза никого, кромѣ «дяденькигенерала», и отецъ о нихъ никогда при мнѣ по крайней мѣрѣ не вспоминалъ. <Дяденька-генералъ» былъ человѣкъ очень достаточный, даже богатый, но единственно благодаря двукратной женитьбѣ на богатыхъ купчихахъ. Матери я не помню; она умерла родами, подаривъ отцу шестого ребенка. Въ живыхъ, впрочемъ, насъ осталось всего двое —я и Соня. Хозяйствомъ заправляла въ домѣ, со смерти матери, толстая митавская нѣмка, выписанная по рекомендаціи <дяденьки-нѣмца » . Отъ нарочитаго описанія отца, Сони, экономки Иды Оедоровны, дома и проч. вы
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4