213 ВЪ ПЕРЕМЕЖКУ. 214 бы у меня была свѣчка и горѣла вотъ тутъ на столѣ, хаосъ исчѳзъ бы. Но откуда ее взять, свѣчку-то? Вдругь въ сосѣдней, хозяйской комнатѣ раздался тоненькій дѣтскій голосокъ: — Адамъ и Ева не нуждались въ одеждѣ, потому что были безгрѣшны... Это —хозяйкина дочь, десятилѣтняя Оля, вслухъ готовила на завтра урокъ изъ священной исторіи. Вѣрите ли, точно лучъ солнечный ворвался въ мою комнату, когда прозвучалъ тоненькій голосокъ Оли. Самый ли смыслъ этого голоска или смыслъ произнесенной имъ фразы подѣйствовалъ, но мучительный хаосъ исчезъ. Свѣчки мнѣуже было не нужно. Я пошелъ гулять, потомъ провалялся часовъ до шести безъ сна, все приводя въ порядокъ свои воспомиианія и мысли, вызванныя письмомъ Николая Семеновича. Проснулся очень - поздно, и первое, что услышалъ, были опять вчерашнія слова маленькой Оли. Она отвѣчала матери урокъ: — Адамъ и Ева не нуждались въ одеждѣ, потому что были безгрѣшны. . . Я часто вспоминаю одинъ любопытный физическій опытъ. Наливаютъ въ какойнибудь сосудъ воды и очень медленно охлаждаютъ ее, наблюдая нритомъ, чтобы сосудъ былъ совершенно спокоенъ. Термометръ падаетъ до нуля, до одного, до двухъ, даже до трехъ градусовъ, такъ что водѣ давно бы пора замерзнуть, а она не мерзнетъ. Но если чуть-чуть толкнуть чашку, замер - заніе происходитъ моментально. Не знаю, какъ у другихъ, а за собой я замѣчалъ совершенно подобный психическій процессъ. Терпишь, напримѣръ, иной разъ, терпишь какія - нибудь гадости, и давно бы пора плюнуть и уйти, а все терпишь, да вдругъ какой-нибудь совсѣмъ пустякъ и взорветъ. Такъ и письмо Николая Семеновича только пошевелило цѣлую массу впечатлѣній, незамѣтно для меня самого залегавшихъ во мнѣ при чтеніи романа г. Достоевскаго. Собственно говоря, давно бы ужъ пора подняться воспоминаніямъ, но это мнѣ только теперь ясно. Взять, напримѣръ, преслѣдующую «Подростка» кличку «князь Долгорукій». Ужъ одна она напоминаетъ мнѣ многое. Я не такъ, какъ Подростокъ — законнѣйшій сынъ законнѣйшихъ родителей, но имѣю счастье или несчастье носить древнюю фамилію Темкиныхъ, вдобавокъ зовутъ меня Григоріемъ Александровичемъ. Поэтому и школьники, и нѣкоторые учители тѣхъ двухъ учебныхъ заведеній, въ которыхъ я провелъ свою раннюю молодость, въ насмѣшку величали меня Потемкииымъ, «великолѣппымъ княземъ Тавриды», < сыномъ роскоши, прохладъ и нѣгъ», и, наконецъ, просто < Гришкой въ потемкахъ > „ какъ, по преданію, школьники дразнили знаменитаго любимца Екатерины. Да и такъ, совсѣмъ помимо школьныхъ отношеній, случалось и случается, что назовешь свою фамилію и услышишь, какъ Подростокъ, переспросъ: Потемкинъ? Теперь я, разумѣется, совершенно равнодушенъ ко всѣмъэтимъ кличкамъ и переспросамъ, но преждеотносился къ нимъ не такъ. Еаюсь, сначала, когда я впервые услышалъ «Потемкина» и «великолѣпнаго князя», я былъ сильно полыценъ. Мало того: такъ какъ дѣло пошло на откровенность, да и времена это очень далекія, я открою вамъ маленькую хитрость, къ которой я прибѣгалъ, чтобы удержать за собой лестное, хотя и насмѣшдивое, прозвище. Я очень быстро освоился со школьными порядками и замѣтилъ, что кличка, видимо не производящая на отмѣченнаго ею обиднаго впечатлѣнія, скоро отпадаетъ и замѣняется другою. Поэтому я всѣми силами старался показать товарищамъ, что я чрезвычайно обижаюсь < великодѣпнымъ княземъ», даже, помню, неразъ дирался пзъ-за этого прозвища. Я боялся, что у меня отнимутъ «Потемкина» и нарекутъ какъ -нибудь въ родѣ <жидконожки» или «Мазепы». Черта ли это моего характера, или просто дѣтская черта —пусть судитъ читатель на основаніи дальнѣйшаго повѣствованія. Въ скоромъ времени, однако,, произошло значительное измѣненіе въ моихъ отношеніяхъ къ Потемкину. Но, чтобы разсказать это, надо познакомить читателя съ. « дяденькой- нѣмцемъ». Такъ онъ назывался въ отличіе отъ < дяденьки-генерала», о которомъ потомъ. Дяденька-нѣмецъ приходился мнѣ, собственно, седьмой водой на киселѣ. Онъ былъ братъ жены двоюроднаго брата моего отца и жилъ у насъ не столько, какъ родственникъ, сколько въ качествѣ бѣднаго человѣка. /Это былъ плюгавый съ виду, но крѣпкій, никогда не хворавшій старичокъ, съ вывернутыми въ стороны ногами, плѣшивый, съ всегда аккуратно выбритымъ лицомъ. Голосъ онъ имѣлъ пискливый и обладалъ непріятною слабостью, разгорячившись, обдавать собесѣдника брызгами слюней. Курилъ дрянньтя сигары. Онъ былъ дѣйствительно нѣмецъ, но я никогда не слыхалъ отъ него ни одного нѣмецкагослова, а по-русски онъ говорилъ совсѣмъ чисто, только пересыпая рѣчь безсмысленнымъ наборомъ словъ: «тутъ вотъ это теперича вотъ такъ». Къ отцу онъ относился съ величайшимъ почтеніемъ, даже съ подобострастіемъ, отчасти за кусокъ хлѣба и уголъ, которые онъ имѣлъ у насъ въ домѣ, отчасти, можетъ быть, ради личныхъ до-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4