}.&■ /4 211 сочиненія н. к. михдиловскаго. 212 ш ііійИ'І ,,«р| г ] І 1 ІЩІ | ''ФИ !І|я|і :і ' іНГ і! ■ Ішіііі ш! ІМГ^Н.І ' :М™1 ІІІІІІ"!Іі. ІІ11 I 1-(', і I , ііГ р ІЙ 1 ж\ . ІІ';» •! 1- ІІР '1 1 іІІ і- ІНІІ ІІ І І^ЦЦХ ІІІІІІ г}!і|і і шу ■ І!' манистъ, не критикъ, не аублицжстъ, а всего понемножку, «въ перемежку>. Въ такомъ смыслѣ я и условіе съ редакціей «Отечественныхъ Записокъ» заключилъ. Выйдетъ у меня фантастическая поэма—могу ее печатать; водевильные куплеты—тоже могу; критическія замѣтки—опять могу, и т. д. Безъ сомнѣнія, приглядѣвшись все-таки въ литературѣ, я читателямъ «Отечественныхъ Записокъ» не предложу ни < Исторіи Шампанскаго гусарскаго полка» , ни романа, пропитаннаго ароматомъ будуара княгини Лучезаровой (если бы мнѣ случилось написать что-нибудь подобное, я отправлю въ «Русскій Вѣстникъ>), ни статьи о русскихъ глаголахъ или о магометанской нумизматикѣ (это пойдетъ въ «Вѣстникъ Европы»). Вотъ и все, что я имѣю сказать въ видѣ рекомендаціи. А тамъ ужъ пусть читатель судитъ. Вечеромъ дѣло было. То-есть по моему образу жизни вечеромъ. Такъ, часовъ въпять. Огарокъ свѣчки, отчасти по свойствамъ петербургской зимы, а отчасти потому, что окно моей комнаты выходить на задній дворъ, огарокъ, говорю, зажженный еще въ три часа, догорѣлъ, и пришлось его потушить. На душѣ было смутно. Но не потому, что у меня не было семикопеекъна свѣчку— къ этакимъ случайностямъ я уже давно привыкъ—а потому, что я только-только -что успѣлъ дочитать романъ г. Достоевскаго «Подростокъ». Будь огарокъ чуть чуть поменьше, я неуспѣлъ бы прочитать оченьменя задѣвшія за живое слова Николая Семеновича, письмомъ котораго г. Достоевскій закончилъ свой романъ. Вотъ эти слова: „Если бы я былъ русскимъ романистомъ и имѣлъ талантъ, то непремѣнно бралъ бы героевъ моихъ изъ русскаго родового дворянства, потому что лишь въ одномъ этомъ тігаѣ культурныхъ русскихъ людей возможенъ хоть видъ красиваго порядка и красиваго виечатлѣнія, столь необходпмаго въ романѣ для изящнаго воздѣйствія на читателя. Говоря такъ, я вовсе не шучу, хотя самъ я—совершенно не дворянинъ, что впрочемъ вамъ и самимъ извѣстно. Еще Пушкинъ намѣтилъ сюжеты будущихъ романовъ своихъ въ „Вреданіяхъ русскаго семейства", и повѣрьте, что тутъ дѣйствительно все, что у насъ было доселѣ красиваго. По крайней мѣрѣ, тутъ все, что было у насъ хотя сколько-нибудь завершеннаго. Я не потому говорю, что такъ уже безусловно согласенъ съ правильностью и правдивостью красоты этой; но тутъ, напримѣръ, уже были законченныя формы чести и долга, чего, кромѣ дворянства, нпгдѣ на Руси не только нѣтъ законченнаго, но даже нигдѣ и не начато... Тамъ хороша-ли эта честь и вѣренъ-ли долгъ — это вопросъ второй; во важнѣе для меня именно законченность формъ и, хоть какой-нибудь, Л а порядокъ и уже не предписанный, а самими наконецъ-то выжитый. Боже, да у насъ именно важнѣе всего, хоть какой-нибудь, да свой, наконецъ, порядокъ! Въ томъ заключалась надежда и, такъ сказать, отдыхъ глазу: хоть что-нибудь, наконецъ, построенное, а не вѣчная эта ломка, не летающія повсюду щепки, не'мусоръ и соръ, изъ которыхъ, вотъ уже двѣсти лѣтъ, все ничего не выходитъ. Не обвините въ славянофвльствѣ; это—я лишь такъ, отъ мизантропіи, ибо тяжело на сердцѣ! Нынѣ съ недавняго времени... уже не соръ црнстаетъ къ высшему слою людей, а напротивъ, отъ красиваго типа отрываются, съ веселою торопливостью, куски и комки и сбиваются въ одну кучу съ безпорядствующими п завидующими. И далеко не единичный случай, что самые отды и родоначальники бывшихъ культурныхъ семействъ смѣются уже надъ тѣмъ, во что можетъ быть хотѣлп бы еще вѣрнть ихъ дѣти. Мало того: съ увлеченіемъ не скрываютъ отъ дѣтей своихъ свою алчную радость о внезапномъ иравѣ на безчестье, которое оии вдругъ изъ чего-то вывели цѣлою массой". Вотъ слова, повѳргшія меня—не скажу въ глубокое раздумье, потому что выраженіе это предполагаетъ извѣстную правильность, порядокъ мысли, а въ какой-то душевный омутъ, въ которомъ странно сталкивались обрывки мыслей, образы давно прошедшаго и настоящаго, желанія, чувства— что-то совсѣмъ хаотическое, но тяжелое. Разобраться во всемъ этомъ я не могъ. Со мной бываетъ во снѣ, что вдругъ надвигается на меня что-то шарообразное и, вмѣстѣ съ тѣмъ, безформенное, громадное, надвигается все ближе, ближе, и мнѣ становится все не то, что страшнѣе, а какъто неопредѣленно, но мучительно тяжелѣе,— я всѣ усилія употребляю, чтобы проснуться. Вотъ въ этомъ же родѣ было мое состояніе, когда я потушилъ свѣчку, дочитавъ письмо Николая Семеновича. Не въ самомъ письмѣ было конечно діш, но оно дало толчокъ, вызвавшій многое, что для меня было Іапдзі ^евіогЪеп, ѵегйогЬеп. И можетъ быть именно потому, что толчокъ былъ неожиданный, образы и мысли явились въ совсѣмъ безпорядочномъ смѣшеніи. Вотъ отецъ, красивый человѣкъ съ крашеными волосами и усами. Но не успѣлъ еще я припомнить, какъ однажды я былъ изумленъ въ купальнѣ при видѣ краски, смытой водой съ отцовской головы, и какъ онъ смутился отъ моего дѣтскаго крика—вмѣсто отца уже назойливо вторгались «дяденька-нѣмецъ> и <дяденькагенералъ». Изъ-за дяденьки-генерала выглядывалъ мой братъ-мужикъ, о которомъ я пролилъ столько слезъ. А тамъ сестра, а тамъ совсѣмъ недавнія, почти вчерашнія событія... Надо было кончить съ этимъ, тоесть собственно съ безнорядочностыо и хаосомъ. Отъ воспоминаній я былъ не прочь, еслибъ они только представились въ маломальски стройномъ видѣ, не сбиваясь въ кучу. Невыносима была безпомощность моя, невозможность справиться съ нахлынувшимъ вдругъ потокомъ. Мнѣ казалось, что, если
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4