66 П. В. ВЛАДИМІРОВЪ, Здѣсь онъ отдался антологическииъ сюжетамъ классической поэзіи и Байроновской разочарованности. Таврида, море и любовь воснѣты имъ въ нѣсколькихъ стихотвореніяхъ, и одно изъ нихъ уже знаменуетъ новый расцвѣтъ лирики Пушкина. Въ Еаменкѣ, Чигиринскаго уѣзда, Кіевской губерніи. поэтъ всномнилъ „задумчивую лѣнь" въ Таврическихъ горахъ: Рѣдѣетъ облаковъ летучая гряда. Звѣзда печальная, вечерняя звѣзда! Твой лучъ осеребрилъ увядшія равнины; И дремлющій заливъ, и черныхъ скалъ вершины. Люблю твой слабый свѣтъ въ небесной вышинѣ: Онъ думы разбудилъ уснувшія во мнѣ (I, 225). Повидимому, Пушкинъ переродился. Теперь онъ „поклонникъ музъ и мира, забывъ молву и жизни суеты" (I, 236), готовъ каяться въ своихъ желаньяхъ, мечтахъ. Послѣ восторговъ отъ природы, любви наступаетъперіодъ недовольства и жизнью, и собой (I, 259). Но, про себя, поэтъ сочиняетъ подражаніе Шенье „Кинжалъ", привѣтствуетъ возстаніе за свободу грековъ и порывается па войну, подражая Байрону. Вѣсти о смерти товарищей, знакомыхъ вызываютъ въ Пушкинѣ глубокія элегическія сѣтованія. Это третья, выдающаяся черта лирики Пушкина послѣ паѳоса отъ вольнолюбивыхъ надеждъ и любви. „Гробъ юноши" 1821 г., „Элегія" —„Згмолкну скоро я", „Къ Овидію" содержать уже горячія выраженія о посмертныхъ воспоминаніяхъ поэта: Но если обо мнѣ потомокъ поздній мой Узнавъ, придетъ искать... мой слѣдъ уединенный... Къ нему слетитъ моя признательная тѣнь И будетъ мило мнѣ его воспоминанье (І; 260). Прямолинейный герой „Русланъ" смѣнился „Кавказскимъ плѣнникоиъ" и въ посвященіи новой поэмы 1821 г. Раевскому Пушкинъ, сливаясь съ героемъ своей повѣсти, говорилъ: Я рано скорбь узналъ, постигнутъ былъ гоненьемъ, Я жертва клеветы и мстительныхъ невѣждъ; Но сердце укрѣпивъ свободой и терпѣньемъ,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4