36 Итакъ въ области поэмы (Двѣнадцать спящихъ дѣвъ, и друг.) и элегіи Жуковскій прямой предшественникъ Пушкина, въ особенности но глубокому выраженію женской души. Сюда надо присоединить и баллады Пушкина (Утоплепникъ, Женихъ, и друг.), которыя отличаются отъ балладъ Жуковскаго бблыпей вѣрпостыо русской народной легепдѣ. Творчество Пушкина иногда такъ совпадало съ переводами и подражаніями Жуковскаго, что Пушки пъ долженъ былъ оправдываться въ независимости своихъ трудовъ отъ воздѣйствій Жуковскаго, какъ, напримѣръ, во время появленія „Шильонскаго узника" и „Братьевъ разбойниковъ". Поэзія Пушкина въ этомъ новомъ направленіи, близкомъ къ возвышенному настроенію Жуковскаго, развернулась на югѣ. Герой поэмъ Пушкина столько же подражаніе Байрону, сколько и—рыцарской романтической поэзіи Жуковскаго и, вмѣстѣ съ тѣмъ, результатъ думъ Пушкина о переяштомъ. Рыцарь Жуковскаго, страдающій отъ несчастной любви, холоденъ къ настоящему: въ его душѣ „къ далекому стремленье, минувшаго привѣтъ" („Невыразимое" 1818 г.); опъ смотритъ недовѣрчиво па все земное, такъ какъ здѣсь не суждено сбыться мечтамъ. Это возвращеніе къ направленію Жуковскаго нослѣдовало въ Пушкипѣ послѣ легкой сатирической дѣятельности въ Петербургѣ, —смѣлой и рѣзкой до крайности, и послѣ увлеченія театромъ, свѣтской жизнью. Бозвращеніемъ съ юга, какъ и первоначальной высылкой на югъ, вмѣсто болѣе тяжкой кары, Пушкинъ былъ обязапъ Карамзину. Бъ Михайловскомъ поэтъ ревностно принялся за чтеніе Исторіи Карамзина. Если на основапіи прочтенія первыхъ томовъ Исторіи Карамзина Пушкинъ могъ создать „Пѣспь о Бѣщемъ Олегѣ" 1822 г., — вѣроятно и подъ впечатлѣніемъ отъ посѣщепія Кіева въ 1820 и 1821 гг.; то теперь въ сельскомъ уединеиіи, среди псковской старины въ народномъ бытѣ, пѣспяхъ, сказкахъ, Пушкинъ обратился ко времени Бориса Годунова и Лжедимитрія . Самъ Карамзинъ давно питалъ пристрастіе къ загадочному характеру Годунова. Еще въ „Бѣстникѣ Европы" 1802 г. (Историческія воспомипанія и замѣчанія на пути къ Троицѣ) Карамзинъ подробно разсуждалъ о событіяхъ, соировождавшихъ возвышеніе и паденіе фамиліи Годунова. Опъ колебался признать лѣтописныя обвиненія „Годунова убійцею св. Димитрія", удивлялся его силѣ воли (въ сторону властолюбія и разума Кромвеля), сомнѣвался въ мнимыхъ престунленіяхъ^ взведенныхъ на Бориса лѣтописцами.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4