ОТНОШЕНІЕ КЪ А. С. ПУШКИНУ РУССКОЙ КРИТИКИ. 35 1874 г.). Можно пожалѣть, что Анненковъ не нродолжнлъ этого стройнаго изложенія біографіи поэта, наннсанноп въ цѣляхъ безпристрастной оцѣнки личности и дѣятельности Пушкина. Въ книгѣ Анненкова особенно интересны главы (Ш и IV), посвящешшя политическому, умственному и нравственному состоянію общества, окружавшаго Пушкина въ Александровскую эпоху. Здѣсь впервые получаютъ объясненіе эпиграммы, сатиры и пепечатныя произведенія Пушкина первой поры его жизни въ Петербург! до ссылки на югъ. „Соблазнительными, но остроумными произведенілми отчасти эротической, а отчасти революціоннои своей музы, онъ устраивалъ себѣ какое то особенное положеніе, создавалъ изъ себя какое то подобіе силы, правда ничтожной до крайности, ребячески безномощной и легко устранимой при первомъ движеніп противниковъ, но все яіе такой, мимо которой нельзя было долго проходить безъ вниманія" (84 стр.). Анненковъ вообще обратилъ особенное вниманіе на исторію развитія Пушкина, съ которой связана и психическая исторія общества. Это былъ какъ бы отвѣтъ на рѣзкій приговоръ Писарева и друг. (т. е. отчасти Добролюбова), о пустотѣ въ напрашіеніи и содержаніи Пушкина. Не успѣвъ развить своего безнристрастнаго изслѣдованія (въ 1880 г., какъ увидимъ нияге, Анненковъ прибавилъ изслѣдованіе объ общественныхъ идеалахъ Пушкина), Анненковъ такъ опредѣляетъ въ общихъ чертахъ развитіе поэта, смѣну его направленій: „развиваясь необычайно быстро, онъ (Пушкинъ) переходилъ постепенно отъ безсознательной роли великосвѣтскаго радикала, которую игралъ въ Петербург!, къ отчаянному протесту личности, ничего не признающей, —-кромѣ самой себя, къ неистовому байронизму, которымъ зараженъ былъ въ Кишипевѣ, и отъ него, черезъ умѣряющее дѣйствіе романтизма и черезъ изученіе Шекспира къ объективности, историческому и критическому созерцанію, а наконецъ, и къ задачамъ, которыя нредставляютъ для творчества и для анализирующей мысли русскій старый и новый бытъ. Когда Пушкинъ снова очутился въ столичномъ нашемъ обществѣ, онъ принесъ съ собой только зачатки послѣдняго изъ этихъ направленій, но потребовалось еще четыре безпокойныхъ года (съ 1826 по 1830) для того, чтобъ превратить эти зачатки въ обдуманную теорію, которая открыла бы разумъ и цѣли современнаго русскаго существованія... Съ обрѣтеніемъ унроченнаго положенія съ свѣтѣ (1830—31 г.) весь тяжелый искусъ этотъ, козалось, долженъ былъ кончиться и уступить мѣсто мирному
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4