А. С. ПУІПКИНЪ ВЪ РЯДУ ВЕЛИКИХЪ поэтовъ. 255 и отчаяпія Байронова Каина, которыя разжигаетъ Люциферъ, а лишь выраженіе отдѣльныхъ моментовъ колебанія души, не мопией склониться къ полному и мрачному отрицанію, постоянно пытавшейся превозмочь голосъ демона сомнѣній и преодолѣвшей его. Уже приступивъ къ „Онѣгину" и въ моментъ созданія „Цыганъ" Пушкинъ могъ прозрѣвать то, что выразилъ позднѣе въ словахъ: „словесность отчаяпія" (какъ назвалъ ее Гёте), „словесность сатаническая" (какъ говоритъ Соутей), „словесность гальваническая, каторжная, пуншевая, кровавая, цыгарочная и пр." „осуждена высшею критикою", и изображеніе „только двухъ струнъ въ сердцѣ человѣческомъ: эгоизма и тщеславія", вытекающее изъ „поверхностнаго взгляда на человѣческую природу", „обличаете, конечно, мелком ысліе" 1). Пушкинъ сохранялъ нри этомъ уваженіе къ образу Чайльдъ-Гарольда 2), но восторжествовалъ падъ мрачнымъ отношеніемъ къ жизни 3), надъ духомъ сомнѣнія и отрицапія, какъ Гёте, поднялся до яснаго и небесно-чистаго созерцанія Шиллера, оставшись въ то же время свободнымъ и отъ холоднаго въ концѣ Олимпшскаго величія Гёте и отъ крайня го идеализма Шиллера. Гавнымъ образомъ, и въ другихъ отпошеніяхъ Пушкинъ отоіиелъ далеко отъ Байрона и вообще отъ романтики, которая увлекала его во дни юности. Онътакъ всноминалъ о тѣхъ дняхъ: Въ ту пору мнѣ казались нужны Пустыни, волнъ края жемчужны, И моря шумъ, и груды скалъ, И гордой дѣвы идеалъ, И безыменныя страданья... 4 ) образы и мысли въ шрикѣ Пушкина см. у Н. Ѳ. С у м ц о в а, Этюды, П, 15; III 72; ІУ, 2, 9. 62. О У, 302—303. 2) Въ 1830 г. Пушкинъ ппсалъ (У, 131) о ііослѣдней главѣ „Онѣгіша": „Осьмую главу я хотѣлъ было вовсе уничтожить и замѣнить одною римскою цифрою, но побоялся критики... Мысль, что шутливую иародію можно принять за неуваженіе къ великой и священной памяти, также удерживала меня. Но СІііМ Нагоій стоитъ на такой высотѣ, что, какимъ бы тономъ о немъ ни говорили, мысль оскорбить его не могла во мнѣ родиться". 3) Уже Фарнгагенъ (въ „ЛаЬгЪйсЬег йіг \ѵІ8зеп8с1іаЫісЬе КгШк", откуда статья его была переведена въ „Сынѣ Отечества" 1839 г.) отмѣтилъ, что Пушкина отличала отъ Байрона „свѣжая веселость '. Въ этой чертѣ сказался де истинный поэтъ, потому что настоящая поэзія есть радость и утѣшеніе п „только для того снисходить ко всѣмъ скорбямъ и страданіямъ". 4) Изъ путешествія Онѣгина.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4