А. С. ПУШКИНЪ И ЕГО ПРЕДШЕСТВЕННИКИ. 7 мороховъ и Лѣтописи, Посланія царскія, ІІѢснь о Полку, Побоище Мамаево, затѣи нашей старой комедіи достойны любопытства и благоговѣнія". Пушкинъ не разъ даетъ доказательства въ своихъ замЬчаніяхъ о старыхъ русскихъ намятникахъ глубокаго ионнманія стариннаго русскаго языка, настоящей ноэзін въ устной народной словесности. Подражательность иноземной словесности, нанримѣръ, въ лицѣ Сумарокова, Пушкинъ осуждаетъ въ силышхъ норицаніяхъ: „Ты-ль это, слабое дитя чужихъ уроковъ, Завистливый гордецъ, холодный Сумароковъ!" (I, 164). Въ статьѣ „О драмѣ" (1830 г.) Пушкинъ ставитъ Озерова съ его попыткою дать трагедію народную выше Сумарокова: „Сумароковъ несчастнѣйшій изъ подражателей. Трагедіи его, исполненныя нротивосмыслія, писанныя варварскимъ изнѣженнымъ языкомъ, нравились двору Елисаветы, какъ новость, какъ нодражанія парижскимъ увеселеніямъ. Сіи вялыя, холодныя пронзведенія не могли имѣть никакого вліянія на народное нристрастіе". Бъ библіотекѣ свѣтской дамы до появленія Исторіи Карамзина „не было ни одной русской книги, говорнтъ Пушкинъ въ „Рославлевѣ,, кромѣ сочиненій Сумарокова, которыхъ Полина никогда не раскрывала" (ІУ, 111). Но пѣсенки, притчи и даже трагедіи Сумарокова, въ которыхъ женщина впервые заговорила о себѣ, знали русскія дво, рянки конца ХУШв. и выдержки изъ нихъ вносились въ пѣсенники и въ другіе литературные сборники ХУШ вѣка. Въ „Трудолюбивой Пчедѣ" Сз^марокова, нервомъ обществепномъ журналѣ 1759 г., впервые явились и стихи русскихъ поэтессъ. Отзывы Пушкина о Державинѣ разнообразны, но существенныя мнѣнія выражены въ нисьмахъ 1825 г.: „кумиръ Державина Ѵі золотой, 3/4 свинцовый... Этотъ чудакъ не зналъ ни русской грамоты, пи духа русскаго языка (вотъ почему онъ и ниже Ломоносова) — онъ не имѣлъ понятія пи о слогѣ, ни о гармоніи—пи даже о правилахъ стихосложенія. Вотъ почему онъ и должепъ бѣсить всякое разборчивое ухо. Онъ не только не выдерживаетъ оды, но не можетъ выдержать и строфы (исключая чего знаешь). Что же въ пемъ? — мысли, картины и движенія истинно поэтическія; читая его, кажется, читаешь дурной, вольный переводъ съ какого-то чуднаго подлинника. Ей-Богу его геніи думалъ по-татарски —а русской грамоты пе зналъ за недосугомъ. Державинъ, современемъ переведенный, изумить Европу, а мы изъ гордости народной не скажемъ всего, что мы знаемъ о пемъ (не говоря уже о его министерствѣ); у Державина дол-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4