6 П. В. ВЛАДИ МІРОВЪ. памятникъ въ этомъ отношеніи н отраженіе его въ Задонщинѣ, въ складной рѣчи лѣтописныхъ повѣствованій по народной памяти, въ простонародныхъ словахъ поученій, повѣстей, въ замѣчательномъ „Горѣ-Злосчастіи" —единственномъ памятяикѣ разсматриваемаго нерваго направленія XVII вѣка, и рядомъ въ другомъ направленіи ХУІІ-го, —начала ХѴПІ-го вѣка, подражательномъ, закованномъ въ школьный силлабическій стихъ Симеона Полоцкаго и его гожнорусскихъ и западнорусскихъ предшественниковъ не старѣе начала ХѴІ-го вѣка (первый опыта, едва ли не Скорины 1517—1519 гг.). Симеопъ Полоцкій своей риѳмотворной Псалтырью оказалъ большое вліяніе: Кантемиръ такими же силлабическими стихами пишетъ свои талантливыя сатиры, столь же уродливыя по формѣ, какъ новые стихи Тредьяковскаго, впервые уразумѣвшаго значеніе тоническаго пароднаго стихосложенія. Пушкинъ не разъ бралъ подъ свою защиту несчастную фигуру „камердинера профессора Тредьяковскаго" (VII, 287), съ его неуклюжими собственнаго изобрѣтенія стихами, съ его положеніемъ въ качествѣ придворпаго свѣтскаго поэта въ эпоху времепщиковъ: „вы оскорбляете человѣка, пишетъ Пушкинъ въ 1835 г., достойнаго во многихъ отношеніяхъ уважепія и благодарности нашей" (ѴП, 389); „изученіе Тредьяковскаго приноситъ болѣе пользы, нежели изученіе прочихъ нашихъ старыхъ писателей. Сумароковъ и Херасковъ вѣрно не стоятъ Тредьяковскаго... Любовь его къ Фенелонову эпосу дѣлаетъ ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выборъ стиха доказываютъ необыкновенное чувство изящнаго. Въ Телемахидѣ находится много хорошихъ стиховъ и счастливыхъ оборотовъ. въ родѣ: „Корабль Одиссеевъ Бѣгомъ волны дѣля, Изъ очей ушелъ и сокрылся" (У, 225). Пушкинъ не разъ задумывался о началѣ русской словесности, указывая, что „Тредьяковскій одинъ понимающій свое дѣло" (V, 252). „Вліяніе Тредьяковскаго уничтожается его бездарностью, вліяніе Кантемира уничтожается Ломопосовымъ". Онъ чувствуетъ, что если русская словесность и рождается только при Елизаветѣ, въ лицѣ „великаго человѣка" Ломоносова, безсмертнаго пѣвца (I, 165), однако не вдохновепнаго поэта, наложившаго своей теоріей о слогѣ тяжелыя узы на русскую словесность (У, 221 —222), блиставшаго болѣе духовными одами, чѣмъ „должностными на высокоторжественные дни", тѣмъ не менѣе народная поэзія и старинные памятники, —„эти сказки, пѣсни, пословицы, произведенія лукавой пасмѣшливости ско-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4