ш зиачитъ, находила въ немъ „неиодражательную странность", каісъ и поэтъ, который взялъ на себя даже нѣкоторую защиту своего героя, весьма знаменательную: Зачѣмъ же такъ неблагосклонно Вы отзываетесь о немъ? За то ль, что мы неугомонно Хлопочемъ, судимъ обо всемъ, Что пылкихъ душъ неосторооюность Самолюбивую ничтожность Иль оскорбляетъ, иль смѣіпитъ; Что умо , любя простора, тѣснитц Что слишкомъ часто разговоры Принять мы рады за дѣла; Что глупость вѣтрена и зла; Что важнымъ людямъ —важны вздори, И что посредственность одна Намъ по плечу и не страшна 1)? Онѣгинъ заслуживалъ такой защиты, потому что отличался педюжиннымъ умомъ, и его хандра, подобная англійскому сплину 2), носила уже не личный по преимуществу характеръ, какъ тоска Кавказскаго плѣнника, а черты міровой скорби 3), и была обусловлена также печальною русскою дѣйствительностію. Невозможность приспособиться кгь средѣ, характеризующая и Вертера 4), и Гётевскаго Тассо, 1) III, 385 (Е. О, ГШ, іх). 2 ) Сблпжеиіе хандры Опѣгина со сыиномъ встрѣчается нѣсколько разъ въ въ поэмѣ. 3 ) Разочароваиіе Онѣгпна относилось не только къ обществу люден (Ш, 225 —Е. О., I, хі-у—хьті), но и вообще къ „міра совершенству" (ІП, 267—Е. О., П, хт) Въ бесѣдахъ Онѣгпна съ Ленскимъ все рождало споры И къ разыыіплепію влеісло: Племенъ мпнувшнхъ договоры, Плоды наукъ, добро п зло, И предразсудкц вѣковые, И гроба тайны роковыя. Судьба н жизнь, въ свою чреду, Все подвергалось нхъ суду. 4 ) Онѣгинъ страстно влюбляется лишь подъ конецъ новѣствоваиія, какъ Вертеръ, н иритоыъ въ замужнюю даму, но на отлпчіе его отъ Вертера намекаетъ Пушкинъ въ словахъ (III, 230—Е. О., I, хххгш): Онъ застрѣлпться, слава Богу, Попробовать не захотѣлъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4