156 Н. П. ДАШКЕВИЧЪ. его безотрадномъ созерцаніи русской дѣйствительности: ,Я ничего не знаю скучнѣе русской жизни, читаемъ въ одномъ изъ его писемъ1): въ ней есть что-то такое черствое, которое никакъ въ горло не лѣзетъ; давишься да и полно, а сердце (желудокъ нравственнаго бытія) бурчнтъ отъ пустоты". Равнымъ образомъ и другъ Вяземскаго, А. И. Тургеневъ, Босхищавшійся Байроновымъ „Манфредомъ" 2), не зналъ душевнаго мира; „Мнѣ умъ и сердце велятъ странствовать. Здѣсь ни съ тѣмъ, ни съ друпшъ не уживешься, или, лучше сказать, здѣсь уму тѣсно, а сердцу душно, потому что послѣднее трудно угомонить, когда умъ въ бездѣйствіи. Одинъ онъ можетъ усмирить порывы вѣчнаго своего антагониста. Мнѣ кажется, что одному Карамзину дано жить жизнью души, ума и сердца. Мы всѣ поемъ, вполголоса и живемъ не полною жизнью, оттого и не можемъ быть довольны собою, а іпоіпз сіе Геіге а 1а шапіёге сіе 8ішоп 1е Ргапс" 3). Понятно послѣ всего этого, что и у насъ должны были явиться литературные образы своихъ выбитыхъ изъ колеи, сіёсіайзёз, или „лишнихъ людей", какъ ихъ называли въ нашей литературѣ 40-хъ и послѣдующихъ годовъ. Въ поэзііг Пушкинъ сталъ первымъ яркимъ выразителемъ нашей „болѣзни вѣка", страданія обособившейся человѣческой души: Батюшеобъ передавалъ эти страданія не столь полно и напряженно, хотя и изумлялъ иногда своихъ друзей взрывами грусти4). О Жуковскомъ же кн. П. А. Вяземскій отозвался такъ въ 1819 г.: „главный его недостатокъ есть однообразіе выкроекъ, формъ, оборотовъ, а главное достоинство—выказывать сокровеннѣйшія пружины сердца и двигать не совсѣмъ ііотерлаа. Маіз ^е йёзеврёге а йгсе сІ'аѵоіг езрёгё іощоигз. Съ ноэтомъ это еще легче случиться можетъ. Я иоддержива.чъ душу дѣятельностыо, которую иногда вазывалъ разсѣяніемъ, но не ноддержалъ, н теперь смотрю на самого себя въ нрошедшемъ,. . безъ сожалѣніл и безъ надежды, съ деревяннымъ равнодушіемъ"; 107: „Какой-то червякъ тоски безъ цѣли и причины таится у меня глубоко и отзывается посреди занятій и разсѣянія и даже посреди домашнихъ радостей"; 211: „Первые дни лѣта дѣлаютъ на меня странное впечатлѣніе; возрождаютъ какое-то чувство жизни, которое ничто иное, какъ тоска, волненіе - безбрежное, влеченіе безъ цѣ.тн"; 244: „Сирокко физііческій и моральный все еще иалитъ меня". 1 ) О.-т. арх., I, 193, 2 ) ІЪ, 288. а)' ІЪ., 294: ср. 316: „Это письмо съ начала до конца мрачно и похоже на жизнь нашу, потому что исполнено смерти". *) ІЬ., 28.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4