А. С. ПУШЕИНЪ ВЪ РЯДУ ВЕЛИКИХЪ ПОЭТОБЪ. 143 не предавался вольно и смѣло своимъ вьшысламъ; онъ старался угадывать требованіе утонченнаго вкуса людей, чузкдыхъ ему по состоянію; онъ боялся унизить такое-то высокое званіе, оскорбить такихъто спѣсивыхъ своихъ патроновъ: отъ сего и робкая чопорность и отселѣ смѣшная надутость, вошедшая въ пословицу (ші Ііёгоз, ип гоі йе сошёсііе), и привычка влагать въ уста людямъ высшаго состоянія. съ какимъ-то подобострасвіемъ, странный не человѣческій образъ изъясненія... Мы къ этому привыкли, намъ кажется, что такъ и быть должно; но надобно признаться, что у Шекспира этого не замѣтно". Пушкинъ усматривалъ „существенныя разницы системъ Расина и Шекспира" ^ и, конечно, отдавалъ предпочтеніе не французамъ, у которыхъ „ни одинъ изъ поэтовъ не дерзпулъ быть самобытнымъ, ни одинъ, подобно Мильтону, не отрекся отъ современной славы. Расинъ пересталъ писать, увидя неуспѣхъ своей Гоѳоліи. Публика (о которой Шамфоръ спрашивалъ такъ забавно: сколько нужно глупцовъ, чтобы составить публику?), невѣжественная публика была единственною руководительницею и образовательницею писателей" 2). Мало того: у Расина, какъ и у Корнеля, Пушкинъ открывалъ существенные также промахи въ построеніи трагедіи 3). Не находилъ Пушкинъ такихъ погрѣшностей противъ естественности у „добраго" Лафонтена, о которомъ такъ упоминалъ въ описаніи своей юношеской библіотеки: И ты, пѣвецъ любезный, — Поэзіей прелестной Сердца привлекшій въ илѣнъ, Ты здѣсь, лѣнтяй безнечный, Мудрецъ простосердечный, Ванюша Лафонтенъ, Ты здѣсь 4)!.. Съ Лафонтеноыъ Пушкинъ сближалъ Дмитріева, Крылова и автора „Душеньки" Богдановича, который „смѣлъ сразиться" съ французскимъ ') V, 143-144. 2 ) ІЬ., 247. 8 ) УП, 69: „Чѣмъ и держится Ивань Ивановичъ Расинъ, какъ не стихами, полными смысла, точности н гармоніи! Шанъ и характеръ „Федры' - —верхъ глупости и ничтожества въ изобрѣтеніи" и т. д. *) Соч. П., I, 69—70; о чтеніп Горація и Лафонтена—ІЬ. I, 130
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4