А. С. ПУШКИНЪ ВЪ РЯДУ ВЕЛИКИХЪ ПОЭТОБЪ. 95 мастеромъ поэзіи, учителемъ искусства. Къ особенньшъ свойствамъ его поэзіи принадлежитъ ея способность развивать въ людяхъ чувство изящнаго и чувство гуманности, разумѣя иодъ этимъ словоыъ безконечное уваженіе къ достоинству человѣка, какъ человѣка... Придеть время, когда онъ будетъ въ Россіи поэтомъ классически мъ, но твореньямъ котораго будутъ образовывать и развивать не только эстетическое, но и нравственное чувство..." 1). Такимъ образомъ, въ концѣ концовъ Бѣлинскій призналъ за поэзіею Пушкина лишь благотворное эстетическое и моральное воздѣйствіе и усматривалъ въ ней по преимуществу художественныя достоинства, а въ ея авторѣ иоэтаэстетика. Для полнаго пониманія смысла такихъ сужденій необходимо принять во вниманіе, что красоту формы вообще Бѣлинскій не ставилъ на первомъ мѣстѣ. „Главное-то у меня все-таки въ дѣлѣ, а не въ щегольствѣ", писалъ онъ Боткину. Великаго народнаго и общественнаго значенія поэзіи Пушкина и по содержанію ея помимо отмѣченныхъ ея художественныхъ достоинствъ, гряжданскихъ мотивовъ ея, Бѣлинскій не нризналъ и не могъ признать, потому что въ силу односторонности своего взгляда не всегда могъ оцѣяить иныя изъ премуществъ Пушкинскихъ произведеній 2), да и не вполнѣ вѣрно понималъ самого поэта 3). Потому же не разгадалъ онъ идейной стороны въ поэзіи Пушкина и 1) УШ, 696-697, 2 ) II, 631: „Вообще, надобно заыѣтнть, что чѣмъ больше понималъ Пушкинъ тайну русскаго духа п русской жпзпи, тѣмъ больше иногда и заблуждался въ этоыъ отногаенін. Пушккнъ быль слпшкомъ русскій человѣкъ, и потому не всегда вѣрво суднтъ обо всемъ русскомъ"... Что до утвержденія Бѣлинскаго, что Пушкинъ „увлекся авторитетомъ Карамзина и безусловно нокориіся ему", то напомнимъ хотя бы слова Пушкина: „Карамзпнъ подъ конецъ былъ мнѣ чуждъ" (VII, 258) п укажемъ на лекцію И. Н. Жданова „О драмѣ А. С. Пушкина: „Борись Годуновъ", Спб. 1892, стр. 12 и слѣд. О Вѣлинскомъ въ оцѣнкѣ произведеній Пушкина можно сказать прямо противоположное его отзыву о Пушкинѣ: такъ какъ „все русское" не „слишкомъ срослось съ нимъ", онъ не понялъ нѣкоторыхъ существенныхъ достоинствъ „Капитанской дочки", хотя и призналъ ее „однимъ изъ заыѣчательныхъ произведеній русской литературы" (УШ, 694). См. объ этомъ произведеній П. И. Ч е р н я е в а: „Капитанская дочка" Пушкина, исторпко-критическій этюдъ, Оттискъ изъ журнала Русское Обозрѣніе 1897 г. М. 1897. 8 ) См., напр., УПІ, 632; Пушкинъ „въ душѣ былъ больше помѣщикомъ и дворянипомъ, нежели сколько можно ожидать этого отъ поэта". Замѣтпмъ по этому поводу, что и самъ Бѣлинскій долго добивался утвержденія въ дворянскомъ званіи, и его ходатайство о томъ увѣнчалось успѣхомъ лишь незадолго до его смерти. См. ст. А. С. А р х а н г е л ь с к аг о. Прпведемъ далѣе столь же неосмотрптельныя и поверхностныя сужденія Бѣлинскаго: „Первыми своими произведеніями Пушкинъ прослылъ на Руси за русскаго Байрона, за человѣка отрицанія. Но
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4