177 ИВАНЪ ГРОЗНЫЙ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕР А.ТУРѢ. 178 такая-то вдова Мѳдентьева,— «какъ померъ мужъ у ней, такъ и взяла ее къ себѣ царица». Грозный: «Ну, счастливъ онъ, что умеръ —догадался! Красавица, не то, что Анна плакса; отъ слезъ ея я стадъ скучать, Мадюта>. Во второмъ дѣйствіи царица Анна, въ разговорахъ сама съ собой, съ мамкой, съ Василисой, жалуется на свою судьбу, и здѣсь есть нѣсколько чрезвычайно тонкихъ штриховъ. Такъ, Анна говорить: Мяѣ страшно здѣсь, мнѣ душно, непривѣтно Душѣ моей; и царь со мной недасковъ, И сдуги смотрятъ изъ-нодлобья. Слышны Издалека мнѣ царскія потѣхи, Веселья шумъ; на мигъ дворецъ унылый И нѣснями, и смѣхомъ огласится; Потомъ опять глухая тишь, какъ будто Все вымерло, лишь только по угламъ, По терему о казняхъ шепчгутъ. Нечѣмъ Души согрѣть. Жена царю по плоти, По сердцу я чужая. Онъ мнѣ страшенъ! Онъ страшенъ мнѣ и гнѣвный, и веселый, Въ кругу своихъ потѣшннковъ развратныхъ, За срамными рѣчами и дѣлами. Любви его не знаю я, нп разу Не подарилъ онъ часомъ дорогимъ Жену свою; про горе или радость Ни разу онъ не спрашивааъ. Какъ звѣрь Ласкается ко мнѣ безъ словъ любовныхъ, А что въ душѣ моей, того не спроситъ... И дальше: < Намедни заіпедъ ко мнѣ угрюмый, не надолго; прощаясь, мнѣ сказалъ; «ты съ тѣла спала, я не люблю худыхък Моя-ль вина! Не потолстѣешь съ горя. Мнѣ завидно на полноту твою (Василисы) глядѣть » . Въ этихъ жалобахъ —вся жизнь постылой жены Грознаго царя. Изъ своего терема она сдышитъ только зловѣщую смѣну мертваго затишья и шумнаго разгула и можѳтъ, какъ ей угодно, разрисовать воображеніемъ тѣ страшныя картины, которыя знаменуются и этой мрачной тишиной, и этимъ не менѣе мрачнымъ шумомъ. А когда царь зайдетъ къ ней, ей приходится или получать звѣриныя ласки «безъ словъ любовныхъ», или выслушивать грубыя замѣчанія прямо о ея тѣлѣ. Эта грубость однако даже не оскорбляетъ ее, она только завидуетъ тѣлу Василисы. Будь у нея такое, можетъ быть, она дождалась бы «словъ любовныхъ», конечно, не перваго сорта словъ, а всетаки. Но дѣло не въ томъ только, что мужъ у нея «звѣрь». Онъ «что въ душѣ ея, того не спроситъ», да п ей не позволитъ въ свою душу заглянуть, и «слова любовныя» побоится сказать, даже если бы они сами просились на уста его. Недовѣрчивый и подозрительный, привыкшій думать, что все кругомъ него дышетъ нзмѣной, онъ именно долженъ «какъ звѣрь ласкаться, безъ словъ любовныхъ», хотя бы и не былъ звѣремъ по инстиктамъ и склонностямъ. А вдругъ и тутъ измѣна, обманъ? Вдругъ онъ попадетъ въ просакъ неумѣстнымъ метаніемъ бисера и сыграетъ глупую и постыдную роль? Въ драмѣ Островскаго обстоятельства складываются такъ, что подозрительность Грознаго находитъ себѣ фактическое оправданіе. Но это вовсе не характерная случайность, и драгоцѣнна здѣсь, собственно, только та черта, которая рисуетъ намъ Іоанна не тольно мучителемъ, но и мученикомъ своей подозрительности. Встрѣтившись съ Василисой одинъ на одинъ, Грозный заигрываечъ съ ней: «Ноди ко мнѣ поближе, я не звѣрь—я человѣкъ, я рабъ грѣха и плоти. Ты, грѣшница съ лукавыми глазами, съ манящимъ смѣхомъ на устахъ открытыхъ, чего боишься? Я тебя не на духъ зову къ себѣ! За блудное житье не положу эпитемьи тяжелой. Не постникъ я! » И потомъ признается Малютѣ: «Ошибся я въ самомъ себѣ, я думалъ: пора моихъ грѣховныхъ помышленій совсѣмъ прошла, что старческое око не собдазнитъ моей грѣховной плоти, что время мнѣ въ постѣ и покаяньи замаливать грѣхи минувшахъ дѣтъ и въ черной рясѣ постника, въ молитвѣ и день и ночь стоять на послушаньи и слезы лить. Ошибся я, Малюта; еще грѣховъ во шнѣ гнѣздится много, къ духовной скорби сердце не готово. Я увидалъ Медентьеву и вновь былымъ грѣхомъ мечта моя смутилась, былая страсть зажглась въ моей груди! » Въ послѣднемъ дѣйствіи Василиса, одолѣваемая призракомъ отравленной Анны Васильчиковой, ищетъ успокоенія у своего грознаго мужа. Начало этой сцены слишкомъ напоминаетъ Шекспира: галлюцинирующая Василиса есть сколокъ съ леди Макбетъ. Но за то дальнѣйшій разговоръ очнувшейся Василисы съ Іоанномъ превосходенъ и въ высшей степени оригиналенъ. Бойкой лаской, безстрашной и дерзкой шаловливостью, Василиса заставляетъ царя сидѣть съ собой «до свѣту>, покрыть ей ноги кафтаномъ съ своего плеча, звать «царицей». Грозный сначала все упрямится и говоритъ разныя гнѣвныя слова, но Василиса Мелентьева— «женище>, какъ ее называетъ дѣтописецъ—знаетъ, съ кѣмъ она имѣетъ дѣло, знаетъ, что этого грознаго царя очень легко обойти, только не надо напрямикъ дѣзть. Она требуетъ, чтобы царь съ ней посидѣлъ до свѣту, потому что ей страшно. Царь негодуетъ: <Я для тебя не мальчикъ, сидѣть съ тобой и забавлять тебя». Василиса на стаиваетъ, доводитъ Грознаго до того, что онъ даже за ножъ хватается, но это не только не пугаетъ «женище», а вызываешь съ ея стороны новое требованіе, —чтобы царь снядъ съ себя кафтанъ и покрылъ ей ноги. Царь удивляется: «да ты въ умѣ ли?» и однако исполняетъ. Василисѣ и этого мало: зови ее царицей. Царь говоритъ: <.Ка-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4