169 ИВАНЪ грозный въ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРѢ. 170 Что же касается другихъ сторонъ параллели между Иваномъ и Петромъ, то, спрашиваетъ Костомаровъ, —«было ли у Ивана что-нибудь въ головѣ подобное тому, что было у Петра? Думалъ ли Иванъ о заведеніи флота, о ввѳденіи въ государство образоватѳльныхъ началъ, о сближеніи съ Европой? Думалъ ли онъ объ этомъ, хотя настолько различно отъ Петра, насколько XVI вѣкъ отличался отъ ХТШ-го? Наши историки говорятъ —да; но историческіе факты не даютъ намъ ни мамалѣйшаго права согласиться съ этимъ». Случаи, бывавшіе и до Іоанна IV, сношѳній съ Европой были именно только случаи, т. ѳ. нисколько не зависѣли отъ воли Іоанна, иди же они ничѣмъ не отзывались и не могли отозваться на народномъ благосостояніи и образованіи. Такъ, напримѣръ, «вся англійская торговля въ Москвѣ направлена была, главнымъ образомъ, къ тому, чтобы служить выгодамъ царя и двора его. Никто не могъ покупать товаровъ прежде, чѣмъ лучшіе изъ нихъ возьмутся для царя; другимъ смѳртнымъ дозволялось покупать то, что царю уже не годилось». По этому образчику можно судить объ отношеніи Костомарова къ Грозному вообще. «Ставятъ въ заслугу царю Ивану Васильевичу, что онъ утвердилъ монархическое начало, но будетъ гораздо точнѣе, прямѣе и справедливѣе сказать, что онъ утвердилъ начала деспотическаго произвола и рабскаго, безсмысленнаго страха и терпѣнія>. Въ казанскомъ походѣ онъ «игралъ жалкую, глупую и комическую роль>. Онъ— «чудовище, которое лжетъ на каждомъ словѣ». Онъ <обладалъ недальнимъ умомъ или, по крайней мѣрѣ, умственный способности его были подавлены черезъ-чуръ воображеніемъ и необузданными порывами истерическаго самолюбія». «Въ иолитическихъ понятіяхъ Иванъ Васильевичъ вовсе не представляется умомъ, достигшимъ до уразумѣнія самобытности государства въ его недѣлимости и неподлежанія его состава временаымъ перемѣнамъ правительства. Для царя Ивана государство не больше, какъ вотчина>. Никакой борьбы съ боярами не было ж не могло быть, потому что никто Іоанну не противоборствовалъ, а было съ его стороны только жестокое и безсмысленное надругательство надъ всеобщею покорностью, Никакого плана государственнаго у Іоанна тоже не было; онъ какъ бы носился изъ стороны въ сторону капризными волнами своего богатаго воображенія, и если что въ его царствованіе было сдѣлано хорошаго, такъ это было дѣломъ Сильвестра, Адашева и ихъ кружка, безъ совѣщанія съ которыми, какъ выразился Костомаровъ въ «Русской исторіи», «Иванъ не только ничего не устраивалъ, но даже не смѣлъ мыслить >. Костомаровъ считаетъ все это защитой ж дальнѣйшимъ развитіемъ взглядовъ Карамзина, но здѣсь не трудно усмотрѣть и вліяніе характеристики К. Аксакова. Глава «Царь Иванъ Васильевичъ Грозный > въ «Русской исторіи > начинается слѣдующими словами: «Иванъ Васильевичъ, одаренный въ высшей степени нервнымъ темпераментомъ и съ дѣтства нравственно испорченный, уже въ юности началъ привыкать ко злу и, такъ сказать, находить удовольствіе въ картинности зла». И далѣе: «Мучжтельныя казни доставляли ему удовольствіе: у Ивана онѣ часто имѣли значеніе театральныхъ зрѣлгіщъ». Та же мысль встрѣчается и въ статьѣ < Личность царя Ивана Васильевича Грознаю», между прочимъ въ видѣ параллели между Иваномъ и Нерономъ. Костомаровъ и еще разъ обратился къ Грозному въ беллетрическомъ произведеніи «Кудеяръ». Грозный является здѣсь, конечно, такимъ же, какъ и въ ученыхъ трудахъ нашего автора: слабымъ, трусливымъ, постоянно колеблющимся, изобрѣтательнымъ на жестокости тираномъ, лишеннымъ всякой политической идеи. Характерна противоположность его умственной и нравственной скудости, когда онъ колеблется между планами войны съ Ливоніей и войны съ Крымомъ, нричемъ, несмотря на его подозрительность, на немъ играютъ, какъ на скрипкѣ, всѣ, кому не лѣнь взять смычекъ въ руки; характерна, говорю, противоположность этой скудости съ богатствомъ его фантазіи, когда онъ изобрѣтаетъ «искусы» для Кудеяра и всякія другія мучительства. Какъ художественное нроизведеніе, «Кудеяръ> не дорого стоитъ, но холодная грубость его письма мѣстами хорошо соотвѣтствуетъ грубости изображаемой имъ дѣйствительности. Подобно Погодину и Костомарову, неоднократно обращался къ Ивану Грозному и г. Вестужевъ-Гюминъ. Впервые онъ это сдѣлалъ, какъ уже было сказано, въ 1856 г. въ Московских^ Вѣдомостяхъ. Здѣсь онъ вполнѣ примкнулъ къ Соловьеву. Соловьевъ, кажется г. Бестужеву-Рюмину, правильно оцѣнилъ государственный умъ и заслуги Грознаго ж правильно иредложилъ нравственную оцѣнку личности перваго московскаго царя не съ точки зрѣнія нашей нынѣшней нравственности, а съ точки зрѣнія XVI вѣка. На этомъ же собственно стоитъ г. Бестужевъ-Рюминъ и въ статьѣ «Нѣсколько словъ по поводу поэтическихъ воспроизведеній Іоанна Грознаго» (1871 г,). Во второмъ, до сихъ поръ не оконченномъ, томѣ своей «Русской исторіи> г. Бестужевъ-Рю-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4