167 СОЧЖНЕНІЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 168 въ самомъ дикомъ, и въ самомъ низкомъ явленіи». У Ивана IV были именно такая художественная натура, не основанная на нравственномъ зувствѣ. Въ его воображѳніи постоянно носились разныя картины, который онъ стремился немедленно осуществлять. То ему представлялась площадь, полная присланныхъ всей землейпредставителей, и онъ, царь, стоитъ въ средоточіи этой толпы и въ торжественной обстановкѣ говорите рѣчь. То та же площадь рисовалась уставленная орудіями пытки и казни, и опять же —царь, но гнѣвный и страшный въ своемъ всемогущемъ гнѣвѣ. И ту, и другую картину Грозный торопится осуществить въ жизни. А то ему представляется монастырь, черныя одежды, покаянныя молитвы, земныя поклоны, и, увлеченный этою картиной, 'онъ обращаете себя и опричниковъ въ монаховъ. Аксаковъ оговаривается, что, конечно, не одна эта художественность опрѳдѣляла поступки Ивана IV, что были въ его душѣ и другіе двигатели; но художественность играла всетаки значительную роль. Жестокій уже въ дѣтствѣ, Иванъ подавлялъ свою страшную натуру при Сильвестрѣ и Адашевѣ, хотя никогда не былъ слѣпымъ орудіемъ въ пхъ рукахъ, а затѣмъ онъ «избавился отъ своихъ совѣтвиковъ, сбросилъ съ себя нравственную узду стыда, значепіе царя слилось въ его понятіи съ произволомъ, и этотъ произволъ явилъ полное отсутствіе воли въ человѣкѣ, ибо отсутствіе воли и необузданная воля —это все равно». Отсюда же его подозрительность и трусость. «Правда, Іоаннъ никогда не велъ себя Геркулесомъ, но робость его, которую мы видимъ во второй половинѣ его царствованія, изумительна». Аксаковская характеристикаГрознаго, дѣйствительпо, подкупающая своимъ блескомъ и оригинальностью (хотя, повторяю, грѣшно забывать Хомякова), соблазнила въ особенности Костомарова («О значеніи критическихъ трудовъ Константина Аксакова по русской исторіи> 1861, «Личность царя Ивана Васильевича Грознаго» 1871, «Русская исторія въ жизнеописаніяхъ ея главнѣйшихъ дѣятелей»). Мы уже говорили о надеждахъ, которыя Костомаровъ возлагалъ на эту характеристику въ смыслѣ прекращѳнія всякихъ споровъ о Грозномъ, а также о томъ, что Костомаровъ, опираясь на Аксакова, долженъ былъ однако полемизировать и съ нимъ. Въ позднѣйшихъ своихъ писаніяхъ, все пользуясь мыслью о художественности натуры Грознаго, Костомаровъ уже не упоминаете объ Аксаковѣ, а приглашаете историковъ вернуться къ Карамзину, именно обратиться къ болѣе тщательной обработкѣ карамзинской схемы исторіи Іоанна: сперва, испорченный въ дѣтствѣ, Іоаннъ является съ признаками своевольства, жестокости и разврата; потомъ онъ подпадаете подъ вліяніе Сильвестра, Адашева и кружка умныхъ бояръ, и въ это время совершаются дѣйатвительно великія дѣла На Руси; но затѣмъ Іоаннъ свергаетъ съ себя власть онекуновъ и является необузданнымъ, кровожаднымъ и развратнымъ тираномъ. Вообще Костомаровъ становится все суровѣе въ своихъ сужденіяхъ о Грозномъ, такъ-что подъ конецъ, тонкая струйка акоаковской идеализаціи совсѣмъ замираете. Но уже и въ рѣчи о значеніи критическихъ трудовъ Аксакова, признавая нарисованный Аксаковымъ портретъ вѣрнымъ съ нодлинникомъ, Костомаровъ подчеркиваете въ немъ преимущественно унизительныя для Іоанна черты н находитъ, что подобный натуры, «родившись въ кругу обыкновепныхъ смертныхъ, поступаютъ въ одинъ изъ многочисленныхъ разрядовъ обширной массы пустыхъ людей». Эти пустые простые смертные бываютъ обыкновенно безвредны; но горе окружающимъ, если судьба вручаетъ имъ сколько-нибудь власти. Видѣть въ Иванѣ какую-то олицетворенную идею всеобщей потребности времени—нелѣпость: это просто пустой человѣкъ. Статья «Личность царя Ивана Васильевича Грознаго > мотивирована новой, позднѣйшей попыткой идеализаціи Грознаго, а именно рѣчью г. Бестужева въ одномъ изъ засѣданій Славянскаго благотворительнаго Общества («Нѣсколько словъ по поводу поэтическихъ воспроизведеній Іоанна Грознаго»). Взглядъ г. Бестужева- Рюмина не отличается оригинальностью и въ главномъ повторяете Соловьева, вслѣдствіе чего Костомаровъ, говоря о г. Бестужевѣ-Рюминѣ, обращается часто по адресу «новыхъ историковъ> вообще. И дѣйствительно, не къ одному г. Бестужеву-Рюмину могутъ относиться главный возражѳнія Костомарова. Прежде всего онъ возмущается параллелями между Иваномъ Грознымъ и Петромъ Великимъ (Кавелинъ, Соловьевъ, Аксаковъ, Бестужевъ-Рюминъ). Параллели эти въ значительной части основаны на тяготѣніи обоихъ государей къ Ливонін, и Костомаровъ подробно разбираете этотъ вонросъ. Онъ приходитъ къ тому заключенію, что если Иванъ настаивалъ и настоялъ на ливонскомъ походѣ, вмѣсто крымскаго, который ему рекомендовали его совѣтники, то это вовсе не свидѣтельствуетъ объ его государственной мудрости и объ отсутствіи таковой у совѣтниковъ. Собственно у Ивана не было при этомъ никакого плана, ни умнаго, ни глупаго: онъ дѣйствовалъ просто изъ каприза, только, чтобы не слушаться совѣтниковъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4