165 ИВАНЪ ГРОЗНЫЙ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРѢ. 166 царь съ идеальнымъ понятіемъ царской власти, религіозно проникнутый уваженіемъ къ своему царскому достоинству. При такомъ царѣ борьба должна быть рѣжена. Старой дружинѣ нѣтъ уже мѣста въ русскомъ государствѣ. Требованіе исторіи совершается: царь сокрушаетъ дружину, а народъ молча присутствуем при ея сокрушеніи». Если, однако, Иванъ Грозный былъ выразителемъ «требованія исторіи», то это ни мало не оправдываетъ его образа дѣйствія. «Если историческая необходимость вызываетъ ту или другую идею, то эта необходимость никогда не простирается на способы и средства, съ помощью которыхъ проявляется идея. Преемство идей по существу своему должно совершаться въ духѣ человѣческомъ; тамъ должна идея бороться и побѣждать, въ области свободнаго убѣжденія, и только несовершенство человѣчества вообще или личный грѣхъ человѣка заставляютъ сопровождаться ужасами то или другое начало. По задача Грознаго не исчерпывалась продолженіемъ начатаго его дѣдомъ упраздненія дружины. Какъ скоро Государство стадо единымъ надъ единою Землей, такъ тотчасъ же первое обратилось къ послѣдней и созвало еѳ всю на совѣтъ. «Первый царь созываетъ первый земскій соборъ. На этомъ соборѣ встрѣчаются Земля и Государство и между ними учреждается свободный союзъ. Отношенія царя и народа определяются; правительству —сила власти, землѣ—сила мнѣнія. На земскомъ соборѣ торжественно признаются эти двѣ силы, согласно движущія Россію: власть государственная и мысль народная». Въ связи съ этимъ общимъ положеніемъ находится у Аксакова и объясненіе опричнины. Тоаннъ ясно сознавалъ два соединенныя союзомъ, но не смѣшанныя начала въ Россіи —Землю и Государство. Съ теченіемъ времени онъ пришелъ къ мысли разрознить эти два начала, съ тою цѣлью, чтобы отвлечь государство и вполнѣ подчинить его себѣ, чтобы не было въ немъ никакихъ побужденій, кромѣ исполненія воли его, главы государства, никакихъ связей съ землей, никакихъ преданій. «Явилась опричнина, государство, вподнѣ отъ земли отдѣденное, не имѣвшеѳ никакой связи съ народомъ, никакихъ убѣ жденій, кромѣ воли государя, никакими нравственными требованіями нестѣсняемое и потому необузданное. Это для Іоанна былъ идеалъ государства». <На землю Іоаннъ не гнѣвался. Съ его стороны опричнина была только его попытка, его осуществленная фантазія, имъ начертанный идеалъ государства, возведенный до крайнихъ предѣловъ, идеалъ, который носился передънимъ, исключительно проникнутымъ благоговѣйнымъ, религіознымъ понятіемъ о земномъ самовластіи. Потому именно, что это была мечта его, Іоаннъ, осуществляя ее въ однихъ государственныхъ предѣлахъ, особенно въ отношеніи къ боярамъ, —въ дѣйствительности признавадъ землю и, въ 1565 г. учредивъ опричнину, въ 1566" г. призывалъ землю на совѣтъ, выходя, когда желадъ, изъ этой отвлеченности и опять удаляясь въ нее». Это своеобразно идеализированное объясненіе опричнины находится въ полной гармоніи съ предложенной Аксаковымъ остроумной и блестящей характеристикой Грознаго, въ которой однако читатель безъ труда усмотржтъ лишь развитіе мысли Хомякова, уже приведенной нами. «Іоаннъ ІТ былъ природа художественная, художественная въ жизни. Образы являлись ему и увлекали его своею внѣшнею красотою; онъ художественно понималъ добро, красоту его, понималъ красоту раскаянія, красоту доблести, и, наконецъ, самые ужасы влекли его къ себѣ своею страшною картинностью. Одно чувство художественности, не утвержденное на строгомъ и суровомъ нравственномъ чувствѣ, есть одна изъ величайшихъ опасностей для души человѣка. Съ одной стороны оно но допускаетъ человѣка испытать ни одного чувства правдиво, ибо человѣкъ, наслаждаясь красотою чувства, имъ иснытываемаго, или дѣла, имъ совершаемаго, не относится къ нимъ цѣльно и непосредственно: онъ любуется ими, онъ любитъ красоту, а не самое дѣдо. Вотъ отчего и въ исторіи, и въ частной жизни встрѣчаемъ мы такія явленія. что человѣкъ, напримѣръ, плачетъ умиленными слезами, слыша разсказъ о кротости и великодушіи, а въ то же время мучитъ и терзаетъ ближняго; и онъ не обманываетъ: эти слезы непритворны; но онъ тронутъ какъ художникъ, съ художественной стороны, а одно это еще ничего не значитъ, на дѣйствительность это не ймѣетъ вліянія. Чедовѣкъ довольствуется здѣсь однимъ благоуханіемъ добра, а добро само по себѣ —вещіі для него слишкомъ грубая, тяжелая и черствая. Это человѣкъ безнравственный на дѣлѣ, но понимающій красоту добра и приходящій отъ нея въ умиденіѳ. Дѣдо, самое добро ему не нужно и не нодъ-силу; онъ чувствуетъ только, какъ оно изящно, хорошо, и довольствуется этимъ. Такое состояніе почти безнадежно. Ибо тотъ, кто не понимаетъ добра и не чувствуетъ его, можетъ понять, почувствовать п преобразиться нравствено. Тотъ же, кто чувствуетъ добро, но только художественно, кто наслаждается его благоуханіемъ, а дѣло самое откидываетъ, тотъ едва- ли можетъ исправиться... Но есть другая сторона художественаго чувства, въ свою очередь губящая чедовѣка. Художественное чувство можетъ отыскать красоту и
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4