159 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 160 нію, быдъ недостоинъ престола. Любопытно, что это мѣсто приводится между прочимъ и у Соловьева, кокорый, однако, переводитъ его какъ слѣдуетъ. Но Горскій ничѣмъ не стѣсняется, чтобы сгустить мрачныя краски на сторонѣ «старины», представитедемъ которой является для него Курбскій съ единомышленниками. Тѣмъ бодыпимъ ореоломъ окружается личность Грознаго, который оказывается едииственнымъ носителемъ новыхъ идеаювъ. Соловьевъ не отрицаетъ вліянія Сильвестра и только старается установить его нредѣлы; для Горскаго же «такія сильныя, энергическія личности, какъ Грозный, не терпятъ чужого вліянія». Соловьевъ довольно неопредѣленными чертами рисуетъ тяготѣніе Іоанна къ Европѣ черезъ Ливонію; по Горскому же, онъ прямо «постигалъ, что Россія можетъ возвыситься надъ сосѣдями, сдѣлаться государствомъ истинно могущественнымъ только тогда, когда ознакомится съ евроиейскимъ образованіемъ, усвоитъ себѣ европейскую цивилизацію, европейскія науки и искусства. Эта мысль была задушевною мыслью Іоанна, это быль его идеалъ, осуществить который онъ старался во все время своей жизни>. Соловьевъ говорить и о религіозныхъ, и о чисто житейскихъ мотивахъ, но которымъ Курбскій и другіе старались направить вниманіе царя, вмѣсто Ливоніи, на Крымъ, не дававшій покоя южнымъ границамъ Россіи и даже до самой Москвы. У Горскаго все это выходитъ гораздо пропое: «по мнѣнію Курбскаго, всетаки востокъ былъ болѣе достоинъ вниманія Россіи потому, что отцы и дѣды обращали вниманіе только на него». Соловьевъ старается только объяснить учрежденіе опричнины, но отнюдь не пытается идеализировать его; по Горскому же, это—«самое мудрое учрежденіе Іоанна, обличающее въ немъ дальновиднаго, иредусмотрительнаго государя». Іоаннъ начадъ заводить новые порядки на Руси мѣрами кротости, но, <видя, что кротость и милость ни къ чему не повели, пришедъ, наконецъ, къ заключенію, что однимъ страхомъ смерти можетъ обуздать крамодьниковъ». Для всѣхъ казней, совершенныхъ Иваномъ, Горскій находитъ не только объяспеніе, но и оправданіе въ томъ, что казненные крамольничаш иди могли или должны были крамольничать во имя старины; Іоаннъ же только и думадъ о томъ, чтобы двинуть Русь впередъ и во всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ руководился исключительно любовью къ родинѣ. Само собою разумеется, что русская историческая литература не могла ограничиться подобными рабскими преувеличеніями взглядовъ Соловьева. Напротивъ, они вызвали цѣлый рядъ возраженій и понравокъ, между которыми есть въ высокой степени замѣчательныя. Мы уже отчасти знакомы съ мнѣніями Погодина, выраженными еще въ двадцатыхъ годахъ («Историко-критическіе отрывкю). Затѣмъ онъ вновь возвратился къ нашей темѣ и съ рѣшительностью повторилъ свое мнѣніѳ о ничтожествѣ Ивана ІУ, какъ личности и какъ государственнаго дѣятеля. Что же касается его возраженій Соловьеву, то они сводятся къ слѣдующему. Во-первыхъ, Погодинъ отказывается признать новизну, оригинальность за государственною деятельностью Іоанна (что, впрочемъ, не составдяетъ, собственно говоря, возраженія Соловьеву): его дѣдъ, Іоаннъ III, сдѣлалъ въ этомъ отношеніи гораздо больше. Боярское право перехода было уже давно почти номинальнымъ, и вдіяніе его на государственный дѣла было очень незначительно. Далѣе, Соловьевъ говорить о борьбѣ стараго съновымъ. Но мы нигдѣ не видимъ политическихъ замысловъ бояръ, никакихъ союзовъ, притязаній, никакихъ жалобъ собственно на возведеніе государственнаго зданія, никакой борьбы. Недовольство лично Іоанномъ, конечно, было, но <видѣть нрогрессъ въ этомъ чудовищномъ развитіи не разумной монархической власти, а дичнаго, слѣпого произвола—это совершенная аномалія» . По мнѣнію Соловьева, къ новому порядку относится также приблжженіе къ престолу людей незнатныхъ. Бояре, дескать, хотѣли заключить союзъ съ народомъ и возстановить его противъ царя, но Іоаннъ понялъ ихъ замыслы и рѣшился искать опоры въ лицахъ низшаго происхожденія. Это невѣряо; союзъ бояръ съ народомъ высказался только въ томъ, что они распустили слухи о поджогѣ Москвы, но это такъ и осталось единичнымъ явденіемъ, не вызвавшимъ подражанія. Созваніе же выборныхъ и покаяніе паря не имѣди никакой связи съ пожарами. Лица низшаго происхожденія участвовали въ правленіи и до Іоанна, о чемъговоритъ самъ Соловьевъ, такъ что и здѣсь нѣтъ ничего новаго. Въ царствованіе Грознаго безснорно совершено много великаго; но,— спрашиваетъ Погодинъ, —могъ ли такой человѣкъ, какъ Іоаннъ, проведшій свое дѣдо и отрочество такъ, какъ онъ, никогда ничѣмъ серьезно не занимавшійся, могъ ли онъ въ 17—20 лѣтъ вдругъ превратиться въ просвѣщеннаго законодателя? «Онъ могъ оставить прежній буйный образъ жизни, могъ утихнуть, остепениться, заняться дѣломъ, могъ охотно соглашаться на предла- ■ гаемыя мѣры, утверждать ихъ,—вотъ и все; но чтобы онъ могъ вдругъ понять необходимость въ единствѣ богосдуженія, отгадать нужды и потребности народный, узнать
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4