151 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 152 страдалицей, смиренно принимающей кару, ниспосланную на нее съ небесъ. Изъ этого мы, разумѣется, составляемъ себѣ о Россіи самое выгодное понятіе, льстящее нашей народной гордости>. Почему это разумѣет ся—понять довольно трудно, но дѣло не въ этомъ, а въ томъ, что, по мнѣнію Кавелина, «Іоапна IV есть цѣлая эпоха русской, исторіи, полное и вѣрное выраженіе нравствен ной физіономіи народа въ данное время»; онъ былъ «вполнѣ народнымъ дѣятелемъ въ Россіи». Спрашивается, какъже связать это воззрѣніе съ мнѣніемъ того же Кавелина о недосягаемой выси, на которой стоялъ ІоаНнъ по отношенію къ тупой и безсмысленной средѣ, о злосчастной судьбѣ его великихъ начинаній, разбивавшихся объ низменность и косность тогдашней Россіи? Никакъ нельзя связать: нельзя и ненужно. Мысль о недосягаемой особности Іоапна выражена Кавелинымъ въ статьѣ <Взглядъ на юридическій бытъ древней Россіи», написанной въ 1846 г., а мысль объ Іоаннѣ, какъ о полномъ и вѣрномъ выраженіи нравственной физіономіи народа, изложена въ разборѣ диссертаціи Соловьева «Исторія отношеній между русскими князьями Рюрикова рода», появившейся въ 1847 году. Въ трудахъ Соловьева мы имѣемъ впервые послѣ Карамзина новый систематжческій пересмотръ фактовъ русской исторія навсемъ ея протяженіи, и нѣтъ ничего удивительнаго, если они оказали вліяніе, между прочпмъ, ж на сужденія объ Иванѣ Грозномъ. Еъ Соловьеву мы теперь и обратимся. Но прежде запишемъ одинъ любопытный, хотя и не крупный эпизодъ изъ исторіи литературы объ Иванѣ Грозномъ. Въ 1845 году въВалуевской <Вибліотекѣ для воспитанія» была напечатананебольшая статья Хомякова «Тринадцать лѣтъ царствованія Ивана Васильевича* *). Назначеніе этой статьи—длядѣтскаго чтенія—не мѣшаетъ ей заключать въ себѣ мысли, достойный вниманія ж игравшія, кажется, внослѣдствіи, въ болѣе развитомъ видѣ, немалую роль и въ общей исторической литературѣ. По Хомякову, Грозный—«душа страстная но развращенная съ дѣтства; умъ необычайный, но къ несчастью не освѣщенный знаніемъ обязанностей человѣческихъ». Несмотря на высокія умственный качества царя Ивана Васильевича, первыя тринадцать лѣтъ его царств ованія обязаны всѣмъ *) Въ «Сочнненіяхъ» Хомякова (т. I изд. 2-е) статья эта вездѣ—н въ предисловін, н въ заголове Ѣ, и въ оглавженіи — ошибочно названа «Тридцать дѣтъ царствованія Ивана Васильевича». своимъ блескомъ добрымъ совѣтамъ людей, окружавшяхъ за это время царя, и его готовности считаться съ< народнымъ смысломъ» , какъ онъ выражался въ соборахъ. Если спросятъ, говоритъ Хомяковъ, —чѣмъ отличается первый періодъ царствованія Іоанна, 1547—1560 гг., отъ второго, 1560— 1584, то «историческая правда отвѣчаетъ однимъ: это время было временемъ добраго совѣта». Что же касается лично Іоанна, то «чувство любви человѣческой, любви христіаиской было ему незнакомо; его страсти были злы». Но онъ могъ понять все великое, могъ плѣняться и плѣнился великимъ образомъ царя благодѣтеля, который представился для него въ словахъ Сильвестра, въ совѣтахъ Адашева; онъ покаялся, но не запросто, не какъ христіапинъ; не какъ грѣшникъ, убитый своей совѣстью и плачущій передъ Богомъ въ чувствѣ своего духовнаго униженія, нѣтъ—самое его покаяніе, йышное и всенародное, было окружено блескомъ торжества. Такъ и въ продолженіе 13-ти лѣтъ благодѣтельствовалъ онъ Россіи не потому, что любилъ добро, но потому, что понималъ славу и, такъ сказать, художественную красоту добра на престолѣ. Онъ былъ, по его же словамъ, плѣнникомъ не насилія, котораго даже и предполагать нельзя, не обмана, который былъ невозможенъ при его великомъ умѣ, но плѣнникомъ понятія о великомъ христіанскомъ вѣнценосцѣ, которое ему представляли Сильвестръ и Адашевъ и отъ котораго долго онъ не могъ освободиться. А между тѣмъ кипѣля его злыя страсти, подавленный, но не искорененныя; кипѣла злость,^ которая стыдилась самой себя, а все просилась на волю, — а совѣтншш, не злые, но неразумные, не понимавшіе его души и завидовавшіе Сильвестру и Адашеву, наговаривали ему слова дести и недовѣрчивости къ этимъ двумъ хранителямъ народнаго счастія». Съ разницей между любовью къ добру съ одной стороны и пониманіемъ художественной красоты добра, съ другой —мы еще встрѣтимся ниже, у Константина Акса кова и Костомарова. Ш. Взглядъ Соловьева на Ивана Грознаго тѣсно связанъ съ его теоріей родового быта, въ судьбахъ котораго историкъ видѣлъ центральный пунктъ всей русской исторіи. Иванъ Грозный былъ, по Соловьеву, представителемъ государственнаго начала и во имя его боролся съ отживающимъ началомъ родовымъ, каковая борьба возникла, однако, уже давно, съ тѣхъ поръ, какъ центръ тяжести русской исторіи перемѣстился
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4