149 иванъ грозный въ русской литер атурѣ. 150 творявшѳю, повторялся въ немъ, какъ лицѣ; ибо въ самомъ себѣ сознавадъ Іоаннъ всю темную сторону своего времени и ненавидѣдъ, презиралъ себя. Никто изъ его современниковъ нѳ понимадъ его, никто не страдалъ вмѣстѣ съ нимъ отъ глубокаго неудовлетворенія; ему одному были ясны первые признаки внутренняго гніенія, тогда какъ вся Россія пребывала въ самодовольномъ успокоеніи» («Стефанъ Яворскій и Ѳеофанъ Прокоповичъ» 1844 г. Сочинѳнія Самарина, т. У). Апологеты Ивана Грознаго стремятся, какъ видимъ, поднять его на недосягаемую высоту надъ всею современною ему Россіей и даже надъ грядущими вѣками. Для Бѣлинскаго онъ прямо какой то небожитель и, во всякомъ случаѣ, въ противоположность римскимъ тиранамъ, не былъ <выраженіемъ своего народа и духа времени», а стоялъ неизмѣримо выше ихъ. У Кавелина Иванъ гибнетъ въ борьбѣ съ «тупой и безсмысленной средой», неспособной понять его. По Самарину, никто изъ современниковъ не нонималъ его и «ему одному были ясны первые признаки внутренняго гніенія, тогда какъ вся Россія пребывала въ самодовольномъ успокоеніи». Надо, однако, замѣтить, что всѣэтп отзывы, столь рѣшительные и категорическіе висѣли, такъ сказать, на воздухѣ. Поворотъ мнѣній объ Иванѣ Грозномъ, начинающійся съ Бѣлинскаго, отнюдь не основывается на какомъ-нибудь новомъ тщательномъ пѳресмотрѣ источниковъ. Апологеты даже не пытаются полемизировать со старыми историками на почвѣ фактическихъ деталей. Они просто говорятъ: «Кто знаетъ любовь Грознаго къ простому народу, тотъ> и т. д.; или: «Напрасно стараются объяснить загадку вліяніемъ постороннихъ лицъ». Онинедоказываютъ, а какъ бы декретируютъ свои мнѣнія о Грозномъ въ блестящемъ, правда, литературномъ изложеніи, которое, однако, ; можетъ только увлекать, а не убѣждать. Это относится и къ Кавелину, статья котораго была въ другихъ отнопіеніяхъ явленіемъ высоко замѣчательнымъ для своего времени. Можетъ быть, въ связи именно съ этою увлекательностью, но не убѣдительностью, съ этимъ воздушнымъ характеромъ нортретовъ Грознаго. находится слѣдующее, достойное примѣчанія, обстоятельство. Категорическій тонъ апологій не мѣшаетъ иногда апологетамъ рѣзко противоречий) самимъ себѣ. Если Самаринъ въ 1844 году превозвысилъ Іоанна надъ всей русской землей, то бъ 1847 г. въ статьѣ «О мнѣніяхъ Современника, историческихъ и льтературныхъ-» онъ горячо и рѣзко нападаетъ вообще на цитированную выше статью Кавелина и въ частности на заключающуюся въ ней идеализадію Грознаго. Онъ видитъ здѣсь «мысль, оскорбительную для человѣческаго достоинства; ту мысль, что бываютъ времена, когда геніальный человѣкъ не можетъ не сдѣлаться извергомъ, когда испорченности современниковъ, большею частью безсознательная, разрѣшаетъ того, кто сознаетъ ее отъ обязательности нравственнаго закона; по крайней мѣрѣ, до того умаляетъ вину его, что потомкамъ остается соболѣзновать о немъ, а тяжкую ношу отвѣтственности за его иреступленія свалить на головы его мучениковъ». Напомнивъ затѣмъ имена Сильвестра, Адашева^ Рѣпнина, митрополита Филиппа и другихъ, Самаринъ продолжаетъ: < Ходатайство за невинныхъ, за честь Россіи, не умолкало, на каждомъ шагу встрѣчалъ Іоаннъ безстрашныхъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, беззлобныхъ обличителей изъ всѣхъ сословій тогдашняго общества. Вы властны не питать къ нимъ сочувствія, властны даже считать ихъ подвиги безплодными, пропадшими для Россіи, но подводить ихъ подъ обвиненіе въ равнодушіи, въ безучастіи, въ отсутствт всякихъ духовныхъ интересовъ, извините: это историческая клевета (Сочиненія, I). Если это дѣйствительно историческая клевета, то раньше Кавелина въ ней провинился самъ Самаринъ въ диссертаціи о Стефанѣ Яворскомъ и Ѳеофанѣ Прокоповичѣ. Что касается Кавелина, то въ другомъ мѣстѣ онъ негодуетъ на Карамзина за то, что «съ его легкой руки Іоаннъ сталъ извѣстенъ, какъ страшное исключеніе изъ русской исторіи> (Сочиненія, П, 599). Естественною реакціей противъ такого приговора Кавелинъ объясняеть другую крайность, въ которую и самъ впадаетъ. «Въ настоящее время, —говорить онъ,—изъ двухъ крайностей послѣдняя, въ пользу Іоанна, кажется намъ ближе къ истинѣ, потому что искореняетъ въ новыхъ ноколѣніяхъ предразсудокъ, успѣвшій пустить корни, и раскрываетъ тѣ стороны Іоаннова , царствованія и характера, который, къ сожалѣнію, сдишкомъ долго оставались въ тѣни, почти кезамѣченными > . Такимъ образомъ, окружая Ивана ІУ снлошнымъ непроходимымъ болотомъ «тупой и безсмысленной среды», Кавелинъ самъ понимаетъ, что это несправедливо, что не такъ собственно должны отражаться вещи въ правдивомъ зеркалѣ исторіи. Но ему кажется, что это уклоненіе отъ истины полезно, какъ реакція, и должно имѣть результатомъ «уснѣхи народнаго самосознанія, путь къ болѣе дѣйствительной, вѣрной оцѣнкѣ насъ самихъ». Во второй половинѣ своего царствованія, —говоритъ Кавелинъ,—Иванъ ІУ «выходитъ у Карамзина «бичомъ Божіимъ», разслабившимъ и унизившимъ Россію, а послѣдняя —невинной
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4