145 ИВАНЪ ГРОЗНЫЙ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРѢ. 146 шевъ, и на значѳніе разрыва съ ними, Полевой нродолжаетъ: «Все соображенное нами ясно показываетъ, что погибель Іоанна, смерть его добродѣтели такъ-же не были внезаннымъ чудомъ, какъ и рожденіе его добродѣтельнаго житія». Послѣ поѣздіш Іоанна въ Кирилловъ монастырь и свиданія съ бывшимъ колрменскимъ енискономъ Вассіаномъ Тошрковымъ, который рекомендовалъ ему «не держать совѣтннковъ умнѣе себя», потому что, дескать, ихъ поневолѣ слушаться будешь,—«поступки Іоанна постепенно становились самовластительнѣе; мало-по-малу отвыкалъ онъ отъ послушаііія совѣтамъ другихъ, противился предпріятію правителей противъ Ерыма и вопреки всѣмъ увѣщаніямъ началъ ливонскую войну. Успѣхъ сей войны былъ пагуб енъ для даря и правителей; онъ увѣрился въ себѣ, пересталъ вѣрить имъ. Оставалось ударить роковому часу перелома и душой Іоанна овладѣть пороку и страстямъ. Насталъ сей часъ, и тогда все погибло въ одно мгновеніе: счастіе, слава Іоанна, Адашевъ и Сильвестръ. Но слѣды сего находимъ далеко прежде». Какъ видитъ читатель, взглядъ Полевого, во всякомъ случаѣ, заслуживаетъ вниманія по своей стройности, оригинальности и трезвости, хотя съ фактической стороны Полевой не внесъ ничего новаго. До сихъ поръ мы видѣли людей, или въ недоумѣніи останавливающихся нѳредъ Иваномъ ІТ, какъ передъ неразрѣшимой загадкой, или пытающихся такъ или иначе разрѣшить эту загадку, но, во всякомъ случаѣ, возмущеяныхъ въ своемъ непосредственномъ чувствѣ кровавыми ужасами Іоаннова царствованія. Признавая огромное историческое значеніе за нѣкоторыми эпизодами этого царствованія, они съ колебаніями или даже совсѣмъ не распространяютъ своего почтительнаго удивленія на самую личность Грознаго. Первымъ, кто рѣшился совсѣмъ отвлечься отъ неносредствѳннаго чувства и создать нѣкоторый апотеозъ Грозному, былъ совсѣмъ не историкъ и притомъ, страннымъ образомъ, именно человѣкъ страстнаго чувства, человѣкъ, который не только говорилъ, но и писалъ и жилъ, «упорствуя, волнуясь и сиѣша», — какъ выразился про него Некрасовъ, — «неистовый Виссаріонъ», какъ его называли друзья, словомъ —Бѣлинскій. «Русская исторія для первоначальнаго чтенія» Полевого вызвала въ 1836 году рецензію знаменитаго критика, въ которой читаеиъ: «Есть два рода людей съ добрыми наклонностями: люди обыкновенные и люди великіе. Первые, сбившись съ прямого пути, дѣлаются мелкими негодяями, слабодушниками; вторые—злодѣями. И чѣмъ душа человѣка огромнѣе, чѣмъ она способнѣе къ впечатлѣніямъ добра, тѣмъ глубже падаетъ она въ бездну нреступленія, тѣмъ болѣе закаляется во злѣ. Таковъ Іоаннъ: это была душа энергическая, глубокая, гигантская, Стоитъ только нробѣжать въ умѣ жизнь его, чтобы убѣдиться въ этомъ>. Остановившись на эпизодѣ болѣзни Грознаго, Бѣлинскій нродолжаетъ: «Трепещите, буйные крамольные бояре! Вашъ часъ пробылъ, вы сами накликали кару на свою голову, вы оскорбили льва, а левъ не забываетъ оскорбленій и страшно мститъ за нихъ... Мщеніе можетъ-быть сладкій, но ядовитый напитокъ; это скорпіонъ, самъ себя уязвляющій... Кровь тоже напитокъ опасный и ужасный: она, что морская вода, чѣмъ больше пьешь, тѣмъ жажда сильнѣе, она тушнтъ месть, какъ масло огонь. Для Іоанна мало было виновиыхъ, мало было бояръ, —онъ сталъ казнить цѣлые города; онъ былъ боленъ, онъ опьянѣлъ отъ ужаснаго потока крови... Все это вѣрно и прекрасно изображено у г. Полевого, и въ его изображеніи намъ понятно это безуміе, эта звѣрская кровожадность, эти неслыханный злодѣйства, эта гордыня и, вмѣстѣ съ ними, это мучительное раскаяніе и это униженіе, въ которыхъ проявлялась вся жизнь Грознаго; намъ понятно также и то, что только ангелы могутъ изъ духовъ свѣта превращаться въ духовъ тьмы. Іоаннъ поучителенъ въ своемъ безуміи, это не тиранъ классической трагедіи, это не тиранъ Римской имперіи, гдѣ тираны были выраженіемъ своего народа и духа времени: это былъ падшій ангелъ, который и въ паденіи своемъ обнаруживаетъ по временамъ и силу характера желѣзнаго, и силу ума высокаго». (Сочиненія, II). Мнѣ неизвѣстна «Русская исторія для первоначальнаго чтенія», но если планъ ея не очень отдаляется отъ плана «Исторіи русскаго народа» того же автора, то можно удивляться, что Бѣлинскій не замѣтилъ вышеприведенныхъ особенностей взгляда Полевого на Грознаго. Очевидно, во всякомъ случаѣ, что Бѣлинскій не приложилъ болынихъ стараній къ изученію Грознаго и его эпохи и, съ свойственною ему пылкостью, увлекшись собственною фантазіей, нарисовалъ портретъ Грознаго «нѣтовыии цвѣтами по пустому полю», какъ говорить кто-то у Островскаго. Мудрено, конечно, думать, чтобы эта пламенная лирика въ прозѣ оказала какое-нибудь вліяніе на отношенія русской литературы къ Грозному царю. Но всетаки именно съ этихъ поръ мы встрѣчаемъ рядъ величаній Грознаго. Началось съ Кавелина, именно съ его
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4