143 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВОКАГО. 144 другой, и съ замѣчательною вѣрностью угададъ характѳръ этой личности» (< Личность царя Иваза Васильевича Грознаго»), Это объясняется, въ связи съ коренными разногласіями позднѣйшихъ историковъ относительно самой личности Ивана Грознаго, еще тѣмъ обстоятельствомъ, что для Костомарова, напримѣръ, имѣетъ интересъ и цѣну не вся карамзинская характеристика въ цѣломъ, а лишь нѣкоторыя ея стороны. Безъ сомнѣнія, и Костомаровъ не могъ удовлетвориться расплывчатымъ, разорваннымъ образомъ Грознаго, какимъ онъ является у Карамзина; не даромъ онъ находилъ, что необходимо «сообщить ему (карамзинскому портрету Грознаго)болѣетѣлесности, красокъ и жизни». Но онъ высоко цѣнилъ мысль Карамзина о недостаткѣ самостоятельности въ Грозномъ, о значеніи постороннихъ вліяній на него. Гадн этой черты Костомаровъ принималъ и вышеприведенное карамзинское дѣленіе царствованія Іоанна на три главные періода, хотя, конечно, былъ далекъ отъ баснословія Карамзина. Вообще взглядъ Карамзина до такой степени мозаиченъ, что скольконибудь самостоятельно мыслящіе и пытливые умы не могли принять его во всей цѣюсти. Одинъ наивный писатель, нѣкто Ярославцевъ, издавшій въ концѣ пятидесятыхъ годовъ очень плохую трагедію «Князь Владиміръ Андреѳвичъ Старицкій» и посвятившій ее «памяти Николая Михайловича Карамзина?, этотъ Ярославцевъ хорошо выразилъ общій характеръ того вліянія, которое могла имѣть карамзинская характеристика на людей, малымъ довольныхъ. Онъ говорить въ предисловіи къ трагедіи, что при чтеніи ТШ и IX томовъ <Исторіи государства россійскагох, «воображеніе его тревожилось изумительными поступками царя и восхищалось преданностью лучшихъ изъ его подданныхъ». Нервымъ, еще въ двадцатыхъ годахъ, поднялъ руку на карамзннскій портретъ Погодинъ. И это не лишено нѣкотораго особеннаго интереса въ виду общихъ взглядовъ Погодина. Не менѣе Карамзина восхищаясь преданностью подданныхъ, Погодинъ подвергаетъ анализу изумительность поотупковъ Ивана, доводя при этомъ мысль исторіографа о значеніи посторнпихъ вліяній до такой точки, на которую самъ Карамзинъ никогда не рѣшился бы встать. Погодинъ отрицаетъ чудесно свѣтлый періодъ отъ обращенія Іоанна подъ вліяніемъ Сильвестра до смерти царицы Анастасіи. По его мнѣнію, «Іоаннъ никогда не былъ великъ».; онъ былъ «ничтоженъ во всѣ періоды своей жизни». Сильвестръ овладѣлъ душой Іоанна, «какъ магнѳтизеръ намагнетизированнымъ лицомъ), и въ блестящихъ дѣлахъ первыхъ тринадцати лѣтъ своего царствованія Иванъ игралъ чисто страдательную роль. Мы еще встрѣтямся со взглядами Погодина, такъ какъ онъ не одинъ разъ возвращался къ Грозному, и постоянно въ одномъ и томъ же тонѣ, а теперь замѣтимъ только, что, независимо отъ вѣрности или невѣрности его взгляда по существу, онъ во всякомъ случаѣ, устранялъ противорѣчія Карамзина. Всякая «изумительность» исчезаетъ, если признать, что въ первыя тринадцать лѣтъ своего царствованія Грозный совсѣмъ не царствовалъ. Но доводы Погодина оказались недостаточно убедительными. Впрочемъ, слѣдующій. въ хронологическомъ порядкѣ, историкъ съ оригинальной физіономіей взгляну лъ на Ивана съ точки зрѣнія, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ очень близкой къ взглядамъ Погодина. Это былъ Полевой. Въ шестой части своей «Исторіирусскаго народа» (1830 г.), Полевой, хотя и говоритъ о внезапномъ обращеніи Іоанна Сильвестромъ (<внезапу явился перѳдъ нимъ сѣдовласый служитель Божіі»), но ни въ этомъ эпизодѣ, ни во «внезапной нравственной гибели» Іоанна не видитъ чего-нибудь чудеснагб. Характеръ Грознаго объясняется для Полевого комбинаціей вліяній наслѣдственности и воспитанія, что для тридцатыхъ годовъ было, конечно, большою оригинальностью. «Соображая жизнь, дѣла, слова Іоанна, —говоритъ Полевой, —видимъ, что сынъ Василія и внукъ Іоанна Ш имѣлъвсѣ недостатки отца и дѣда, уступая послѣднему въ самобытности характера и обширномъ умѣ, не имѣя лѣности душевной, свойственной Василію. Вспомнимъ суровость, жестокость Іоанна Ш, склонность къ забавамъ и нѣголюбіе Василія. Въ Іоаннѣ ІѴ соединялось и то, и другое. И такой характеръ былъ исиорченъ несчастнымъ воспитаніемъ, пріучившимъ его къ двумъ противоположностямъ; своеволію и самовластію, и въ то же время къ послушанію людямъ, превосходившимъего умомъ, дарованіями или хитростью, умѣвшииъ искусно завладѣть имъ. Такъ въ юности своей Іоаннъ подчинялся Глинскимъ, казня Шуйскихъ; покорствовалъ впослѣдствіп клевретамъ своимъ, казня доблестныхъ совѣтниковъ; унижался пѳредъ Ваторіемъ, терзая Магнуса и Ливонію. Привыкая повиноваться, онъ готовъ былъ страшно мстить своему повелителю, когда сознавалъ свою зависимость; горделивое самолюбіе напоминало ему въ то время все величіе званія его на землѣ. Самая любовь его къ Анастасіи не походила ли болѣе на привычку повиноваться волѣ человѣка, котораго достоинства умѣлъ онъ оцѣнить». Указавъ затѣмъ на значеніе того вліянія, которымъ пользовались Сильвестръ и Ада-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4