139 СОЧИНВШЯ П. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 140 вначеніи царствованія Грознаго»? Отнюдь нѣтъ. Въ романѣ «Князь Серебряный > гр. А. Тодсгой изображаетъ, между прочимъ, Грознаго молящимся; < Молился онъ о тишинѣ на святой Руси, молился о томъ, чтобы далъ ему Господь побороть измѣну и непокорство, чтобы благословилъ его окончить дѣло великаго поту, сравнять сильныхъ со слабыми, чтобы не было на Руси одного выше другого, чтобы всѣ были въ равенствѣ, а онъ бы стоялъ одинъ надо всѣмъ, аки дубъ въ чистомъ полѣ». Молится Грозный, а въ окошко на него звѣзды смотрятъ и думаютъ: «Ахъ ты гой еси, царь Иванъ Васильевичъ! Ты затѣялъ дѣло не въ добрый часъ, ты затѣялъ, насъ не спрошаючи; не рости двумъ колосьямъ въ уровень, не сравнять крутыхъ горъ съ пригорками, не бывать на землѣ безбоярщинѣ!» А о средствахъ, которыми Іоаннъ водворялъ свой идеалъ, гр. Толстой говоритъ уже не отъ лица звѣздъ, а отъ своего собственнаго имени, хотя и въ третьемъ лицѣ, въ предисловіи: «Въ отношеніи къ ужасамъ того времени, авторъ оставался постоянно ниже исторіи. Изъ уваженія къ искусству и къ нравственному чувству читателя, онъ набросилъ на нихъ тѣнь и показалъ ихъ, по возможности, въ отдаленіи. Тѣмъ не менѣе, онъ сознается, что при чтеніи источниковъ книга не разъ выпадала у него изъ рукъ, и онъ бросалъ перо въ негодованіи, не столько отъ мысли, что могъ существовать Іоаннъ ІТ, сколько отъ той, что могло существовать такое общество, которое смотрѣло на него безъ негодованія». Да проститъ мнѣ г. Бѣловъ, что я его, ученаго историка, сопоставляю съ поэтомъ. Ученые люди часто считаютъ себя въ высшемъ рангѣ сравнительно съ художниками, но, вѣдь, и художники съ своей стороны иногда гордо претендуютъ на высшій рангъ. Притомъ же въ вопросѣ о Грозномъ, какъ уже было замѣчено выше, форма беллетристическая и форма историческаго изсдѣдованія часто замѣщаютъ другъ друга. Я взялъ гр. Толстого, потому что онъ показался мнѣ наиболѣе подходящимъ для моей цѣли. Въ его поэтическихъ оборотахъ царской молитвы и звѣздной рѣчи сквозитъ представленіе о царствованіи Грознаго, объективно болѣе или менѣе совпадающее съ представленіемъ г. Вѣлова; не вполнѣ, конечно, но и тамъ и тутъ главный нервъ дѣятельности Грознаго полагается въ борьбѣ съ боярствомъ. Однако, то самое, въ чемъ г. Вѣловъ видитъ заслугу Грознаго, представляется гр. А. Толстому по малой мѣрѣ ошибкой, и этого разногласія не сотрешь никакимъ объективнымъ изслѣдованіемъ. Далѣе г. Вѣловъ не отрицаетъ нѣкоторой крутости Грознаго царя, но находитъ ее частью не особенно значительною, а частью нестоющей историческаго вниманія, а гр. Толстой «бросалъ перо въ негодованінг, и тутъ тоже ничего не подѣлаешь. Я надѣюсь, что все это еще выяснится ниже. А въ заключеніе этой главы позвольте маленькую фантазію. Представимъ себѣ, что издатель «Гражданина», кн. Мещерскій, чтонибудь знаетъ изъ русской исторіи и желаетъ сказать свое слово о Грозномъ. Если онъ, кн. Мещерскій, наканунѣ XX вѣка (йп йе зіёсіѳ!) находитъ розги хорошимъ нравственно - политическимъ воздѣйствіемъ, то для XVI вѣка онъ, надо думать, съ одобреніемъ отнесется къ мѣрамъ гораздо болѣе крутымъ. Но, конечно, онъ не одобрить ихъ примѣненія къ боярамъ. И съ этой позиціи его, разумѣется, не собьешь никакой объективно-исторической критикой. П. По мнѣнію Щербатова, Іоаннъ Грозный, «именитый въ земныхъ владыкахъ —его разумомъ, узаконеніями, честолюбіемъ, завоеваніями, потерями, гордостью, низкостью и суровствомъ, въ толь разныхъ видахъ представляется, что часто не единымъ человѣкомъ является» (Исторія россійская, т. Т, ч. Ш). Затѣмъ Щербатовъ пытается психологически связать эти «толь разные виды». Щербатовъ признаетъ за Грознымъ «проницательный и дальновидный разумъ», но отмѣчаетъ и «низость его сердца». Блестящее начало и мрачный конецъ царствованія Грознаго Щербатовъ связываетъ тѣмъ, что «расположеніе его сердца было таково же, но чувствуя себя недовольно утвержденна на престолѣ, а къ тому имѣвъ мудрую и добродѣтельную супругу царицу Анастасію Романовну, сдерживадъ суровый свой обычай». А потомъ обстоятельства измѣнились. Мы, впрочемъ, не войдемъ въ подробности щербатовской характеристики Грознаго, хотя для своего времени она обладала большими достоинствами. Она есть въ самомъ дѣлѣ характеристика. Худо -ли, хорошо-ли, но различный стороны нравственной физіонсміи Ивана ІѴ и различные періоды его жизни связаны здѣсь въ одно цѣлое. Скачковъ и пробѣловъ нѣтъ, какъ ихъ нѣтъ и не можетъ быть въ жизни живого человѣка. Конечно, пробѣлы пополнены довольно искусственно и произвольно. Было бы нетрудно доказать, что цѣпь умозаключеній, при помощи которой Щербатовъ переходитъ отъ одной психологической черты къ другой, виситъ совершенно на воздухѣ и что съ такимъ же точно правомъ можно совсѣмъ иначе расположить и связать звенья этой цѣпи. Но мы цѣнимъ, главнымъ образомъ, по-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4