133 ИВАНЪ ГРОЗНЫЙ ВЪ РУССКОЙ ЛИТЕР АТУ Рѣ. 134 разобрать по мастямъ, причемъ выяснятся не только теорѳтическіѳ принципы каждой масти, но и ихъ связь съ текущей действительностью, съ жизнью. Ничего подобнаго нельзя сдѣлать съ нашей литературой объ Иванѣ Грозномъ. Она не поддается разверсткѣ по группамъ, стоящими подъ какими нибудь опредѣленными знаменами. Не то, чтобы здѣсь не было повтореній или мнѣній болѣе или мѳнѣе схожихъ, но ихъ трудно группировать и приводить въ связь съ какими нибудь опрѳдѣленными, объединяющими принципами. Трудно сообразить и тѣ житейскія условія, который въ данномъ случаѣ оказали свое давленіе на мысль историка или публициста. Стремленіе русскихъ портретистовъ Грознаго къ чистой истинѣ, независимой отъ какихъ бы то ни было стороннихъ соображеній, поистинѣ поразительно. Принимая въ соображеніе чѳловѣческія слабости, естественно было бы ожидать, нанримѣръ, что довольно мрачная русская дѣйствительность ЗО-хъ, 40-хъ годовъ подскажетъ историкамъ и публицистам'!, того времени болѣе или мѳнѣе суровое отношеніе къ Грозному; что они даже воспользуются этимъ случаемъ для замаскированнаго осужденія тѣхъ условій, среди которыхъ имъ приходилось жить и, надо прямо сказать, терпѣть, даже больше терпѣть, чѣмъ жить. Это вѣдь самый обыкновенный пріемъ въ литературѣ, когда она стѣснѳна внѣшними условіями, и хотя онъ представляетъ собою нѣкоторую измѣну чистой наукѣ, но простить его можно: слабъ человѣкъ. Но русскіе историки и публицисты оказались выше этой слабости. Какъ разъ на 30-е и 40-е годы выпадаютъ наиболѣе восторженные отзывы о Грозномъ, и въ восторгахъ этихъ сходятся люди самыхъ разнородныхъ, въ другихъ отношеніяхъ, взглядовъ. Но увы! это безпрнстрастіе, эта преданность чистой истинѣ не прпводитъ насъ къ истинѣ, потому что въ результатѣ мы имѣемъ всетаки цѣлую коллекцію портретовъ Грознаго, одинъ на другой не похожихъ, а вѣдь истина-то одна. Истина одна, а послѣ цѣлаго ряда трудолюбивыхъ и талантливыхъ изслѣдованій мывсетакиидемъвъ Историческое Общество послушать, не скажетъ- ■ли намъ, наконецъ, хоть г. Бѣловъ настоящей истины о Грозномъ, и уходимъ всетаки безъ истины, съ той же гадлереей другъ на друга неиохожихъ портретовъ. Нѣтъ, право уже лучше коллекція завѣдомо пристрастныхъ французскихъ сочиненій о Наполеонѣ, въ которой мнѣ всетаки легче разобраться, потому что я ее хоть по мастямъ могу разложить. А у насъ, возьмемъ, напримѣръ, славянофиловъ. Славянофилы, въ лицѣ Хомякова и нотомъ К. Аксакова, невидимому, опредѣленно, искусно и съ своей точки зрѣнія правдиво воспользовались загадочной фигурой Ивана ІТ для предъявленія своихъ излюбленныхъ теорій. Но вопбрвыхъ/_ блестящая хомяковско-аксаковская характеристика Грознаго не пустила корней собственно въ славянофильскомъ лагерѣ и послужила исходной точкой для рѣзкихъ отзывовъ о Грозномъ Костомарова, а вовторыхъ, одинъ изъ самыхъ видныхъ славянофиловъ, Ю. Самаринъ, для построенія возвышѳннаго пьедестала Грозному совершенно смѣшалъ съ грязью всю старую Русь, что, конечно, не вяжется съ славянофильскою доктриной. Правда, онъ нотомъ за это самое уличалъ Кавелина въ «исторической клеветѣ», но это не облегчаетъ положенія читателя, ищущаго истины. Можетъ быть все это свидѣтельствуетъ о безпристрастіи, о готовности признать истину даже вопреки излюбленной теоріи, хотя я въ этомъ сомнѣваюсь, но это во всякомъ случаѣ не очень удобно. Надо еще замѣтить, что поразительное безпристрастіе нашихъ историковъ какъ- то чудно уживается съ необыкновенною страстностью. Если, напримѣръ, г. Бѣловъ, спустя три съ половиной вѣка, горячится по поводу безпорядковъ въ отрядѣ Курбскаго и обзываетъ его «кавалерійскимъ поручикомъ», такъ это онъ мститъ Курбскому за Грознаго... Страшная месть и бѣдный Курбскій! По Соловьеву, разногласія относительно личности и историческаго значенія Ивана Грознаго объясняется «незрѣлостью науки, непривычкою обращать вниманіе на связь, преемство явленій. Іоаннъ ІѴ не былъ понять, потому что былъ отдѣленъ отъ отца, дѣда и прадѣда своихъ» (Исторія Россіи, VI). Соловьевъ исполнилъ эту задачу, привелъ дѣятельность Ивана въ связь съ дѣятельностью его отца, дѣда, прадѣда и провелъ эту связь даже дальше въ глубь времени. Съ тѣхъ поръ русская наука стада, надо надѣяться, еще зрѣлѣе, но разногласіе не прекратилось. По поводу характеристики личности и значенія Грознаго, сдѣланной Соловьевыми въ VI томѣ «Исторіи Россіи», г. БестужевъРюминъ писадъ въ 1856 г. въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ>: Соловьевъ «окончательно рѣшилъ вопросъ объ этомъ загадочномъ лицѣ. Теперь могутъ открываться новые матеріалы, но взглядъ останется тотъ-же». Предсказаніе г. Бестужева-Рюмина блистательно не оправдалось, потому что тотъ же ТІ томъ «Исторіи Россіи» въ томъ же 1856 г. вызвалъ со стороны К. Аксакова совершенно оригинальную и отнюдь не схожую съ соловьевской характеристику Грознаго. Костомаровъ въ 1861 г. говорндъ; <Иванъ 5*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4