123 СОЧИНЕШЯ И. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 124 счѳтовъ съ жизнью, а въ извѣстномъ смыслѣ даже кладетъ основаніе новымъ счетамъ. Какъ бы безотрадна ни была наша личная жизнь, какія бы мрачныя сомнѣнія о цѣли существованія насъ ни ододѣвали, наша жизнь протечетъ недаромъ, если потомство извлечетъ для себя уроки изъ нашихъ страданій и сомнѣній. Тѣмъ паче не проходитъ бѳзслѣдно жизнь громкая, яркая. Человечество на всемъ своемъ протяженіи во времени и пространствѣ связано, если не прямою преемственностью идей и чувствъ, то возможностью пользованія чужимъ опытомъ. Одинъ знаменитый русскій писатель, слыша разсказы о какомъ-нибудь негодяѣ, не разъ спрашивалъ при мнѣ; «да что, у него есть дѣти?» и съ свойственнымъ ему своеобразнымъ краснорѣчіемъ развивалъ этотъ вопросъ въ томъ направленіи, что неужели же этому негодяю ничто не напоминаетъ о судѣ потомства! Да, судъ потомства —страшный судъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ и утѣпштельный. Онъ воздастъ коемуждо по дѣламъ его, заклеймить позоромъ позорное, но не остановится на этомъ. Пусть историки, въ своемъ платоническомъ тяготѣніи къ точкѣ зрѣнія чистаго разума, отрицательно отвѣчаютъ на требованіе «черни»; сдавай намъ смѣлые уроки». Это именно только платоническое тяготѣніе, —историки все равно даютъ намъ уроки, хоть и не всегда «смѣлые». А еслибы и въ самомъ дѣлѣ не давали, такъ мы, «чернь >, мы сами извлечемъ уроки изъ прошлаго. Поэтъ утѣшалъ себя мыслью, что Тотъ, чья жизнь бездожезно разбижася, Можѳтъ смертью еще доказать, Что въ немъ сердце не робкое билося, Что умѣжъ онъ жюбить. Есть утѣшеніе выше этого. Даже тотъ, кто и смертью ничего не искупилъ, кто такъ и умеръ весь покрытый струпьями нравственной проказы, даже онъ, претерпѣвъ строгій судъ потомства, можетъ войти всѣми своими помыслами, чувствами и дѣяніями въ составъ того факела, который освѣщаетъ путь будущаго. И здѣсь находятъ себѣ примиреніе всѣ тѣ противорѣчія между началами необходимости и свободы воли, потребностью знанія и потребностью нравственнаго суда, задачами разума и задачами чувства, въ туманѣ которыхъ мы до сихъ поръ бродили. Человѣкъ есть существо не только мыслящее, но и чувствующее, и не только мыслящее и чувствующее, а и дѣйствующее, такъ что гордая видовая кличка Ьошо ааріепз, подчеркивающая только одну сторону, пожалуй что и ниже человѣческаго достоинства. Вѣнецъ жизни есть цѣлесообразная дѣятельность, трудъ. Развѣнчанный или самъ себя развѣнчавшій, то-есть такъ или иначе лишенный цѣлесообразной дѣятельности, человѣкъ безпомощно путается въ неразрѣшимыхъ вопросахъ и потому истачивается безпредметной и безъисходной тоской. Но только та дѣятельность даетъ удовлетвореніе, которая удѣляетъ должное мѣсто разуму и чувству въ гармоническомъ, скажу —религіозномъ сочетаніи. Подъ религіей я разумѣю здѣсь не тѣ или другія догматическія вѣро - ванія, а только именно ту неразрывную связь понятій о сущемъ (наука) и долженствующемъ быть (мораль и политика въ об - ширномъ смыслѣ), которая властно и неуклонно направляетъ дѣятельность человѣка. Можно имѣть вѣрныя и многостороннія понятія о фактическомъ ходѣ вещей, стоять на высотѣ знаяій современнаго уровня, и въ то же время не имѣть руководящихъ принциповъ дѣятельности. Можно, наоборотъ, обладать высокими руководящими принципами, но или содержать ихъ внѣ всякой связи съ объективной наукой, или же только знать ихъ, но не руководиться ими въ дѣйствительности, принимать ихъ только къ свѣдѣнію, а не къ исполненію. Эта «разсыпанная храмина», эти тетЪга (Іівіесіа жизни духа должны быть приведены къ гармоническому единству. Плохо дѣло моралиста или политическаго дѣятеля, фыркающаго на знаніе и не пытающагося привести свои принципы въ связь съ данными науки. Какъ бы ни былъ иногда шуменъ его успѣхъ, его зданіе построено на песцѣ, потому что наука все равно свое возьметъ, и, отваживаясь на враждебное столкновеніе съ ея истинами, мы можемъ только компрометтировать свое нравственное или политическое ученіе. Враждебное столкновеніе морали и политики съ наукой не можетъ ограничиваться заоблачными высотами теоріп, —оно отражается и въ мелочахъ текущей практической жизни неизбѣжнымъ раздвоеніемъ. Такъ, техническія ириложенія науки всегда будутъ встрѣчаться съ распростертыми объятіями даже въ такомъ обществѣ, которое, во имя якобы высокой морали, захотѣло бы отвернуться отъ теоретическихъ источниковъ этой техники. Допустимъ, напримѣръ, что въ русскомъ обществѣ торжествуетъ презрительное воззрѣніе гр. Л. Толстаго на умственный трудъ. Торжество это можетъ повести лишь къ тому, что русло вліянія науки отклонится отъ общей задачи просвѣщенія умовъ и цѣликомъ направится въ сторону техники, ибо отъ медиковъ, механиковъ, химиковъ, вообще, техниковъ, общество ни въкакомъслучаѣ не откажется. Если, однако, мы, несмотря на это, такъ часто встрѣчаемъ моралистовъ и вообще провозвѣстнпковъ нравственно-политическихъ теорій, отворачивающихся отъ науки и проповѣдующихъ прѳзрѣніѳ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4