121 ПРЕДИСЛОВІЕ ЕЪ КНИГѢ ОБЪ ИВАНѢ ГРОЗНОМЪ. 122 съ головы его и самъ онъ не сдѣлаетъ ни единаго шага. Но ему всегда казалось, кажется и будетъ казаться, что онъ до извѣстной степени свободно выбираетъ жизненные пути. Въ высшей инстанціи отвлеченной мысли эта антиномія неразрѣшима, — свобода выбора естьиллюзія, но неизбѣжная. Какъ бы прочно ни установилась въ общемъ созианіи законность точки зрѣнія чистаго разума и какъ бы далеко не подвинулась впередъ объективная наука, «изслѣдуя всѣхъ вещей дѣйства и причины>, чувство отвѣтственности и потребность нравственнаго суда исчезнуть не могутъ. Тоиі сотргешіге, с'езі іог4 рагйоппег— гласитъ великодушная формула не французскаго происхожденія, но получившая популярность на франпузскомъ языкѣ. Не говоря однако о томъ, что прощать не значитъ отказываться отъ различенія добра и зла и отъ усвоенія вещи ея имени, іоиі сотргепйге есть дѣло невозможное. И не только потому, что невозможно вполнѣ точное, детальное знаніе обстоятельствъ чьей бы то пи было жизни: этого рода пробѣлы мысль наша еще въ состояніи, можетъ быть, пополнить или перескочить черезъ нихъ. Но можно съ увѣренностью сказать, что для человѣка обширнаго ума и высокой души злодѣйскіе поступки, низкій характеръ, презрѣнное поведепіе менѣе понятны и, слѣдовательно, менѣе простительны, чѣмъ для натуры, родственной этимъ злодѣйствамъ и низости, хотя бы одаренной мозгомъ идіота. Въ извѣстпой сказкѣ Щедрина Христосъ отпускаетъ всѣмъ встрѣчнымъ всѣ ихъ грѣхи, но Іуда Искаріотъ отходитъ безъ прощенія: по мысли сатирика, этой низости, этого злодѣйства даже божественный разумъ понять не можетъ. А между тѣмъ, еслибы Іуда Искаріотъ не носилъ на себѣ позорнаго ' клейма, поддерживаемаго вѣковымъ преданіемъ, то конечно нашлось бы много людей, вполнѣ глупыхъ, но достаточно презрѣнныхъ, чтобы поставить себя на мѣсто Іуды и понять его, и простить. Потому что, мы знаемъ, Много Понтійскпхъ Пюіатовъ И много лукавыхъ Іудъ Христа своего расяинаютъ, Отчизну свою продаютъ. Житѳйскія, да и литературныя драмы сплошь и рядомъ коренятся именно въ этой неспособности обширнаго ума, соединеннаго съ благородствомъ души, понять низость, вполнѣ доступную пониманію иного круглаго дурака. Только тяжелые удары житейскаго опыта могутъ до извѣстной степени восполнить эту природную неспособность, и избитый жизнью, изстрадавшійся человѣкъ подучаетъ возможность не непосредственно, а по бывшимъ примѣрамъ понять низость и зюдѣйство. Понять, но всетаки, не «созерцать» добытую истину, то есть съ подлинникомъ вѣрную картину низости и злодѣйства. Ибо созерцаніе въ этомъ случаѣ находится въ прямомъ противорѣчіи не только съ основными требованіями чедовѣчѳской природы, но и съ самыми задачами пониманія. Когда намъ рекомендуютъ «не плакать и не смѣяться, а понимать>, то, собственно говоря, намъ рекомендуютъ именно не понимать, потому что не смѣяться надъ смѣшнымъ, значитъ, не понимать смѣшного. Если въ большомъ обществѣ всѣ, за исключеніемъ одного когонибудь, смѣются услышанной остротѣ, такъ вѣдь это, именно, и значитъ, что этотъ одинъ не понялъ остроты. Можетъ быть, онъ выше ея и справедливо не находитъ въ ней ничего остроумнаго, можетъ быть —ниже ея и неспособенъ понять ея тонкости, но, во всякомъ случаѣ, онъ не понялъ. Съ этой стороны, значитъ, является еще вопросъ, кто собственно лучше понимаетъ, подожимъ, того же Іуду: тотъ-ли, кто въ состояніи пережить его жизнь шагъ за шагомъ и, переходя отъ причинъ къ ихъ неизбѣжнымъ слѣдствіямъ, усмотрѣть неизбежность предательства за тридцать сребренниковъ, гармонію этого преступленія съ фактами единовременными и предшествовавшими, и не запнуться возмущеннымъ чувствомъ ни за одно изъ звеньевъ этой нѳизбѣжной цѣпи, иди тотъ, кто отказывается простить предателя? Самъ Іуда не простилъ себѣ, —удавился. Итакъ, не для созерцанія объективной истины вызываемъ мы изъ мрака временъ тѣнь Грознаго. Мы и безъ того знаемъ, что онъ былъ таковъ, какимъ только и могъ быть по обстоятельствамъ времени и мѣста. Мы можемъ, конечно, съ бодынимъ интересомъ слѣдить за детальнымъ фактическимъ подтвержденіемъ этой для насъ давно уже апріорной истины, но этого намъ мало. Удовлетворяя потребности знанія, мы будемъ вмѣстѣ съ тѣмъ искать насыщенія потребности нравственной оцѣнки, нравственнаго суда. Изъ этого не слѣдуетъ, однако, чтобы мы хотѣли выработать нѣкоторый аттестатъ Грозному, что-нибудь въ родѣ тѣхъ аттестатовъ, въ которыхъ выставляются ученикамъ отмѣтки по успѣхамъ въ наукахъ, поведепію, прилежанію, вниманію. Грозный царь не ученикъ нашъ, а, напротивъ того, какъ и все придавленное могильной плитой, —учитель. Въ томъ смыслѣ учитель, что итоги, подведенные его жизни и дѣятедьности, могутъ и должны стать однимъ изъ руководящихъ источниковъ для нашей жизни и дѣятельности. Могильная плита не кончаетъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4