115 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 116 шей изъ этихъ подробностей, —онъ будѳтъ понять, объясненъ. Таковъ блестящій рѳзультатъ историческаго изслѣдованія съ точки зрѣнія, которую мы здѣсь для краткости будемъ называть точкою зрѣнія чистаго разума. Какъ ни соблазнитедѳнъ этотъ результатъ, мы за нимъ однако, не погонимся. Не погонимся прежде всего потому, что онъ недостижимъ, и по разнымъ иричинамъ недостижимъ. Напрасно стали бы мы искать историка, который не то что до конца довелъ бы эту задачу, а хотя бы выдержалъ только самый приступъ къ ней. Даже Пименъ не былъ такъ безстрастно спокоенъ, какъ это казалось сначала Григорію Отрепьеву. Онъ писалъ, по его собственнымъ словамъ,— Да вѣдаютъ потомки православныхъ Земли родной минувшую судьбу, Свонхъ царей веіикихъ иоминаютъ За ихъ труды, за славу, за добро. А за грѣхи, за темныя дѣянья Спасителя смиренно умоляютъ. Смиренный инокъ и не можетъ, разумѣется, иначе разсуждать, но это во всякомъ случаѣ не «равнодушное вниманіе добру и злу». А когда смиренный инокъ отнюдь не безстрастнымъ языкомъ разсказалъ будущему самозванцу про углицкую драму, тотъ понялъ, наконецъ, характеръ и значеніѳ лѣтописи Пимена, понялъ, что «жалость и гнѣвъ» очень доступны лѣтописцу и еще болѣе доступны его читателямъ: Борисъ, Борисъ! все предъ тобой трепещетъ, Никто тебѣ не смѣетъ и напомнить О жребіи несчастнаго младенца, А между тѣмъ отшежьникъ въ темной кельѣ Здѣсь на тебя доносъ ужасный пишетъ, И не уйдешь ты отъ суда мірского, Еакъ не уйдешь отъ Божьяго суда. Если таковъ результата простыхъ мемуаровъ монаха, отрекшагося отъ жизни со всѣми ея треволненіями, то тѣмъ паче слѣдуетъ его ожидать отъ историческаго труда какого нибудь мірского человѣка. И дѣйствительно, нравственный судъ съ положительнымъ или отрицательнымъ вердиктомъ, т. е. съ хвалою или порицаніемъ, фактически является спутникомъ всѣхъ историческихъ изслѣдованій, въ томъ числѣ, разумѣется, и тѣхъ, ко.торыя занимаются Иваномъ Грознымъ. Конечно, это еще не рѣшаетъ вопроса въ принципѣ. Изъ того, что до сихъ поръ чего-нибудь не было и нѣтъ, еще не слѣдуетъ, что и напредки этого не будетъ и быть не можетъ. Вторженіе субъективнаго элемента хвалы и порицанія есть можетъ быть показатель недостаточной дисциплины чѳловѣческаго ума, временной, преходящей слабости, которая по мѣрѣ расширенія научнаго горизонта и укрѣпленія точки зрѣнія чистаго разума исчезнетъ. На это разсчитывали и разсчитываютъ цѣлыя школы. Таковъ въ области науки позитивизмъ, который, по словамъ его великаго основателя, «не восхищаясь политическими фактами и не осуждая ихъ, видитъ въ нихъ только простые предметы наблюденія и разсматриваетъ каждое явленіе съ двоякой точки зрѣнія— его гармоніи съ сосуществующими фактами и его связи съ предшествующими и послѣдующими состояніями человѣческаго развитія>. Таковъ въ области искусства прошумѣвшій не такъ давно «золаизмъ», мечтавшій или болтавшій о томъ, что искусство не должно «ни одобрять, ни негодовать», а надлежитъ ему писать «протоколы», собирать <человѣческіе документы», заниматься «научнымъ анализомъ» и « экспериментальнымъ методомъ». Мы не будемъ, однако, останавливаться на этомъ забавномъ явленіи, которое уже отцвѣло, не успѣвши расцвѣсть. Роль чувства —хотя бы даже только эстетическаго —слишкомъ ярка въ искусствѣ, чтобы стоило доказывать невозможность для него утвердиться на точкѣ зрѣнія чистаго разума. Въ совершенно иномъ, повидимому, положеніи находится позитивизмъ и другія философскія и научныя доктрины, нытающіяся обосновать точку зрѣнія чистаго разума. Здѣсь недоразумѣніе отнюдь не столь явно бьетъ въ глаза. Для его выясненія надо или доказать, что въ самой доктринѣ заключается коренное внутреннее противорѣчіе, подтачивающее все зданіе, или убѣдиться въ томъ, что въ самой природѣ человѣка есть нѣчто, противящееся послѣдовательно, до конца проведенному безстрастному объективизму. И то, и другое не представляетъ, кажется, особенныхъ трудностей. Но преходящей ли слабости мало дисциплинированнаго ума, или по какому-нибудь основному требованію человѣческой природы, а наши историки во всякомъ случаѣ не только изучаютъ, а кромѣ того еще хвалятъ, порицаютъ, вообще судятъ. Съ точки зрѣнія чистаго разума, этотъ судъ есть нѣчто неправильное, незаконное, потому что какъ же хвалить или порицать неизбѣжное слѣдствіе столь же неизбѣжныхъ въ свою очередь причинъ? Сдѣлавъ въ этомъ нанравленіи еще нѣсколько логическихъ шаговъ, можно, пожалуй, дойти до образа дѣйствія Ксеркса, который высѣкъ море, помѣшавшее его предпріятію. Съ другой стороны, однако, нравственный судъ, произносимый историкомъ, есть такой же фактъ, какъ и всѣ другіе, — онъ есть въ каждомъ данномъ случаѣ неизбѣжное слѣдствіе неизбѣжныхъ причинъ; онъ существуетъ, потому что долженъ существовать, не можетъ не существовать. Какъ же
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4