1043 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАІЛОВОКАГО. 1044 IIЗІ Л!■ тШ- і ііі і І і і I і и за это, хотя они много выиграли бы, еслибы такъ къ видѣ философскихъ трактатовъ и объявились, тѣмъ болѣе, что они могутъ вполнѣ хорошо развиваться внѣ снеціальной атмосферы палаты № 6. Во всякомъ случаѣ очевидно, что авторъ не хотѣлъ удовольствоваться простымъ изображеніемъ этой атмосферы. Онъ имѣлъ намѣреніѳ еще что-то сказать намъ. Что именно? И докторъ Андрей Ефимычъ, и сумасшедшій Иванъ Дмитричъ и почтмейстеръ Михаилъ Аверьянычъ въ одинъ голосъ говорить о наслажденіи умственной дѣятельностью и объ отсутствіи таковой въ томъ глухомъ городишкѣ, куда ихъ забросила судьба. Докторъ утверждаетъ даже, что «болѣзнь его только въ томъ, что за двадцать лѣтъ онъ нашелъ во всемъ городѣ одного только умнаго человѣка, даитотъ сумасшедшій». Въ свою очередь и нелѣпый почт мейстеръ говорить со вздохомъ: «Однако, въ какую глушь занесла насъ судьба! Досаднѣе всего, что здѣсь и умирать придется. Эхъ!,.» Ивъ самомъ дѣлѣ это ужасно: люди, выше всего на свѣтѣ цѣыящіе умственный наслашденія, поставлены въ такое положеніе, что могутъ найти себѣ собееѣдника только въ сумасшедшемъ домѣ, а кругомъ вездѣ мракъ, пошлость, разврата, грубость. И такъ двадцать лѣтъ подъ рядъ, да еще и впереди можетъ быть столько же предстонтъ! Это настоящіе страдальцы^ и читатель готовь бы быль обнять ихъ душой, отдать имъ все свое сочувствіе,не смотря на ироническія нотки, пробивающіяся мѣстами у автора, какъ по адресу самыхъ этихъ страдальцевъ, такъ и по отношенію къ исключительной цѣнности умственнаго наслажденія. Эти отнюдь не добрыя ироническія нотки сами по себѣ еще ничему бы не мѣшали. Но, рядомь сь задачей изображенія этихъ хотя бы и нѣсколько смѣшныхъ страдальцевъ (если таковая была у автора), можно усмотрѣть въ «Палатѣ Л?6> и другія. Неизвѣстно, когда именно сходить съ ума Андрей Ефимычь. Неизвѣстно даже, сходить ли онъ съ ума, потому что почти съ самаго своего пбявленія въ городишкѣ и вплоть до послѣдней, предсмертной вспышки, онъ одинаково спокойно исповѣдуетъ одну и ту же фидософію и не совершаѳтъ ника ■ кихъ безумныхь поступковь. Правда, ему прописывають бромистый калій, но изъ этого еще ничего не слѣдуетъ. Правда, нелѣпый почтмейстеръ чуть не силкомъ везеть его съ собой въ Москву ж Варшаву, чтобы предоставить ему, въ качествѣ больного, отдыхъ и развлечете. Но почтмейстеръ вообще нелѣпый человѣкъ, и несчастный докторъ не безь основанія размышляетъ о немь дорогой въ вагонѣ: «Кто изъ насъ обоихъ сумасшедшШ? Я ли, который стараюсь нвчѣмь не обезпокоить пассажировь, или этоть эгоиста, который думаетъ, что онъ здѣсь умнѣе и интереснѣе всѣхъ, и оттого никому не даетъ покоя?» Можетъ быть, значить,, сумасшедшій Иванъ Дмитричъ правь, когда изумляется, почему онъ въ больницѣ, а другіѳ, въ томъ числѣ и докторъ, гуляютъ на свободѣ? Можетъ быть и докторъ правъ, отвѣчая, что туть нѣтъ логики, а одна только пустая случайность? Можетъ быть, здѣсь именно лежить центрь всего разсказа г. Чехова. Можетъ быть. За многое разное можно упѣпиться въ разсказѣ г. Чехова, и именно поэтому ни за что нельзя ухватиться сь увѣренностью. Каждому читателю предоставляется комбинировать отдѣльныя, полученныя при чтеніи впечатлѣнія на свой собственный страхъ и съ рискомь ошибиться относительно цѣлей и намѣреній самого ав - тора, относительно того—въ чемь самь онъвидитъ интересъ разсказа. Рискну и я. Г Чеховь большой таланта. Это факта общепризнанный. Но почитатели таланта г. Чехова рѣзко раздѣляются на двѣ группы. Одни возводятъ своеобразную манеру его писанія въ принципь. Въ томъ безразличіи и безучастіи, съ которымъ г. Чеховь направляеть свой превосходный художественный аппарата на ласточку и саиоубійпу, па муху и слона, на слезы и воду, на красные и всякіе другіе цвѣтки, они видята новое откровеніе, которое величають «реабилитаціей дѣйствительности» и «пантеизмомъ». Все въ природѣ равноцѣнно, говорить они, все одинаково достойно художественнаго воспроизведенія,-все можетъ дать одинаковое художественное наслажденіе, а сортировку сюжетовь съ точки зрѣнія какихъ бы то ни было принциповъ надо бросить, что и дѣлаеть г. Чеховъ. Другіе, напротивь, скорбятъ объ этой неразборчивой растратѣ большого таланта. Я принадлежу къ числу этихъ послѣднвхъ. Высоко цѣня большой таланта г. Чехова, я думаю, что если бы онъ разстался сь своимь безразлнчіемь и безучастіемъ, русская литература вмѣла бы въ его лицѣ не только большой таланта, а и большого писателя. Я боюсь, что въ одинъ прескверный для него день онъ скажетъ самому себѣ; «Каждая мысль и каждое чувство живута во мнѣ особнякомъ, и во всѣхъ картинахъ, которыя рисуетъ мое воображеніе, даже самый искусный аналитикъ не найдетъ того, что называется общей идеей или богомь живого человѣка; а коли нѣтъ этого, то, значить, нѣтъ и ничего >. Этоть скверный день, я думаю, г. Чеховь однажды уже пережиль. Поставленный въ ковычки слова вложены имъ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4