1041 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМЪТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 1042 только пустая случайность». И, дѣйствительно, слушая разговоры этого доктора съ этимъ больнымъ, поневоіѣ приходится думать, что они могли бы помѣняться своими ролями. Правда, Иванъ Дмжтричъ говорить раздражительно ж съ внезапною быстротой беретъ иногда гнѣвныя ноты, а Андрей Ефимычъ спокойно резонер- «твуетъ. Но бываютъ вѣдь и раздражительные здоровые люди и спокойно резонерствующіе сумасшедшіе. Докторъ Андрей Ефимычъ такъ уговариваетъ больного: «между теплымъ, уютнымъ кабинетомъ и этой палатой нѣтъ никакой разницы, —покой и довольство человѣка не внѣ его. а въ немъ самомъ». И еще: «при всякой обстановкѣ вы можете находить успокоеніе въ самомъ себѣ. Свободное и глубокое мышленіе, которое стремится къ уразумѣнію жизни, и полное презрѣніе къ глупой суетѣ міра, —вотъ два блага, выше которыхъ никогда не зналъ человѣкъ. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя рѣшетками». А сумасшедшій ' Иванъ Дмитричъ рипостируетъ доктору такъ: «Я знаю только, что Богъ создалъ меня изъ теплой крови и нервовъ, да-съ! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздраженіе. И я реагирую! На боль я отвѣчаю крикомъ и слезами, на подлость — негодованіемъ, на мерзость —отвращеніемъ. Но моему, это собственно и называется жизнью. Чѣмъ ниже органнзмъ, тѣмъ онъ менѣе чувствителенъ и тѣмъ слабѣе отвѣчаетъ на раздраженіе, и чѣмъ выше, тѣмъ онъ воспріимчивѣе и энѳргичнѣе реагируетъ на дѣйствительность». Можно спорить о томъ, кто изъ этихъ двухъ философовъ правъ и кто ошибается, но сказать—который изъ нихъ докторъ и который сумасшедшій —довольно, мнѣ кажется, трудно. Неудивительно поэтому, что окружающіе заподозрѣваютъ въ докторѣ лсихическое разстройство и что послѣ одного «овершенно нобочнаго приключенія онъ попадаетъ въ ту самую палату Л"? 6, гдѣ онъ философствовалъ съ Нваномъ Дмитричемъ . Бывшій докторъ сначала кротко нѳдоумѣваетъ, утѣшая себя тѣмъ, что между домомъ, въ которомъ онъ жилъ, и палатой № 6 нѣтъ никакой разницы, что все на этомъ свѣтѣ вздоръ и суета суетъ. но быстро утрачиваетъ свою фнлософію, раздражается, требуетъ, чтобы его выпустили, ломится въ дверь. Сторожъ Никита, убѣждѳнный въ необходимости расправляться съ больными кулаками, бьетъ его; происходитъ отвратительная, душу раздирающая сцена, въ концѣ которой бывшій докторъ падаетъ безъ чуветвъ, а на другой день умираетъ ■отъ апоплексическаго удара. «Сначала онъ почувствовалъ потрясающій ознобъ и тошноту; что-то отвратительное, какъ казалось, похожее на гніющую кислую капусту и тухлыя яйца, проникая во все тѣдо, даже въ пальцы, потянуло отъ желудка къ головѣ и залило глаза и уши. Нозелѳнѣло въ глазахъ. Андрей Ефимычъ понялъ, что ему пришелъ конецъ, и вспомнилъ, что Иванъ Дмитричъ, Михаилъ Аверьяновичъ (почтмейстеръ) и милліоны людей вѣрятъ въ безсмертіе. А вдругъ оно есть? Но безсмертія ему не хотѣлось, и онъ думалъ о немъ только мгновеніе. Стадо антидопъ, необыкновенно красивыхъ и граціозныхъ, пробѣжало мимо него; потомъ баба протянула къ нему руку съ заказнымъ письмомъ ,. Сказалъ что-то Михаилъ Аверьянычъ. Пстомъ все исчезло, и Андрей Ефимычъ забылся на вѣки». Я выписалъ эти строки, чтобы читатель сравнить ихъ съ вышеирпведеннымъ концомъ «Ераснаго цвѣтка». Гаршинъ не покусился на нзображеніе того, чего никто не знаетъ и знать не можетъ, —гослѣдняго бреда умирающаго отъ апонлексіи человѣка. Онъ удовольствовался видѣанымъ выражѳніемъ горделиваго счастія на лицѣ покойника Г. Чеховъ смѣлѣе. Онъ пропустилъ передъ глазами умирающаго стадо граціозныхъ антидопъ и бабу съ заказнымъ письмомъ... Такъ ли оно бываетъ, —живые не знаютъ, а мертвые не разскажугъ. Но не только этотъ произволъ, слишкомъ реальный для поэзіи и слишкомъ поэтическійдляреализма, невыгодно отличаетъ разсказъг. Чехова отъ разсказаГаршина. Тамъ, повторяю, все ясно, опредѣленно, все вылито, высѣ чено изъ цѣльнаго куска, и ни одной строчки ни прибавить, ни убавить нельзя. Совсѣмъ не то у г. Чехова. Начать съ того, что если не личность почтмейстера, то по крайней мѣрѣ все то побочное предсмертное приключеніе, которое связано съ этой личностью (поѣздка въ Москву и Варшаву), моніно бы было выкинуть съ прямою выгодою для сжатости и яркости разсказа. Мысль читателя и безъ того разбѣгается по разньшъ подчеркиваемымъ авторомъ пунктамъ, съ усиліемъ ища центра разсказа. Впечатдѣнія отъ множества художественныхъ, иногда очень тонкихъ подробностей съ трудомъ комбинируются въ опредѣленныя мысли и чувства. Что мы получили? Возмутительную картину порядковъ провинціадьнаго сумасшедшаго дома? Да.-И за это мы, конечно, должны быть благодарны автору: надо знать все это и прочувствовать весь этотъ ужасъ небрежнаго и безчедовѣчнаго обращенія, грязи, вони. Получили мы еще, въ діалогической формѣ, два параллельные философ зкіе трактата о цѣнности жизни. Спасибо, пожалуй,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4