1037 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТІШ И ПИСЬМА 0 РАЗНЫХЪ РАЗНООТЯХЪ. 1038 ходящее содѳржаніе, а переводчикъ надѣваетъ маску автора. Пожалуй, что тутъ не безъ волшебства... XXXI. < Палата № 6». Въ ноябрьской книжкѣ Русской Мысли (1892 г.) напечатанъ разсказъ г. Чехова «Палата № 6», — разсказъ мастерской въ своемъ родѣ и прожзводящій сильное впѳчатлѣніе. Дѣйствіе разсказа происходить въ сумасшедшемъ домѣ, и, читая его, я невольно припоминалъ другое произведете въ этомъ же родѣ, — разсказъ покойнаго Гаршина <Красный цвѣтокъ», тоже мастерской и тоасе производящій сильное впечатлѣніе. Невольно припоминалъ и невольно сравнивалъ. Извѣстно, что «Красный цвѣтокъ» высоко цѣнится не только нами, читателями-профанами, а и спеціалистами псиііатріи. Проф. Сикорскій иаходитъ въ.немъ «правдивое, чуждое аффектаціи и субъективизма описаніѳ маніакальнаго состоянія, сдѣлаиное въ художественной формѣ». <Изображеніе общаго маніакальнаго состоянія... съ полнымъ правомъ можно назвать классическимъ». Говоря о борьбѣ двухъ сознаній въ героѣ «Краснаго цвѣтка», г. Сикорскій замѣчаетъ, что «безсиліе здороваго сознанія съ неподражаемымъ искусствомъ передано авторомъ». «Ассоціаціи болѣзненныхъ идей подмѣчены и прослѣжены авторомъ съ поразительною тонкостью >. И т. д. Насъ, читателей-профановъ, пдѣняетъвъ « Красно мъцвѣткѣ», конечно, не эта спеціальвая сторона, хотя можетъ быть «клиническая», по выраженію г. Сикорскаго, правда разсказа, очевидная для спеціалистовъ, дѣйствуетъ и на насъ, помимо нашего сознанія. Мы ея не понимаемъ, но чувствуемъ, —чувствуемъ, что авторъ ведетъ насъ по твердой дорогѣ. Во всякомъ случаѣ, это только одинъ изъ элементовъ того высокаго и полнаго наслажденія, которое мы получаемъ отъ «Краснаго цвѣтка». Г. Сикорскій отмѣчаетъ, между прочимъ, и конецъ разсказа. «Не касаясь художественнаго значенія» этого конца, онъ находитъ въ немъ «одну любопытную черту, знакомую только психіатрамъ». Это немножко сильно сказано; немножко сильно и немножко неосмотрительно, потому что собственно та черта, о которой здѣсь говорить почтенный профессоръ, не имѣетъ такого рѣзко спеціальнаго характера. Вотъ послѣднія строки «Краснаго цвѣтка»: «Утромъ его нашли мертвымъ. Лицо его было спокойно и свѣтло; истощенпыя черты съ тонкими губами и глубоко впавшими закрытыми глазами выражали какое-то горделивое счастье. Когда его клали на носилки, попробовали разжать руку и вынуть красный цвѣтокъ. Но рука закоченѣла, и онъ унесъ свой трофей въ могилу>. Вы помните этотъ удивительный разсказъ. Душевно больной человѣкъ, цѣпью остроумныхъ въ своемъ родѣ соображеній, убѣдился, что случайно увиданный имъ цвѣтокъ краснаго мака осуществляетъ собою все зло міра, «онъ вииталъ въ себя всю невинно пролитую кровь (оттого онъ и былъ такь красень), всѣ слезы, всю жизнь человѣчества» . Герой беретъ на себя великую задачу сразиться съ этимъ концентрированнымъ зломъ, сорвать ненавистный красный цвѣтокъ, убить его, растерзать, побѣдить хотя бы цѣною собственной жизни. «Онъ погибнетъ, умретъ, но умретъ, какъ честный боецъ и какъ первый боецъ человѣчества, потому что до сихъ поръ никто не осмѣливался бороться разомъ со всѣмъ зломъ міра». Герой, проникнутый великою мыслью, идеть въ битву и побѣждаетъ, хотя въ ту же ночь и умираѳтъ. Оттого-то и свѣтится его лицо «какимъ-то горделивымъ счастьемъ». Г. Сикорскій видитъ здѣсь знакомую будто бы только психіатрамъ мысль, что «душевная болѣзнь не обезличиваетъ человѣка», что высшая интеллигенція к благородный черты характера остаются 'и среди біодѣзни, что высшія и низшія натуры между больными отличаются такъ же, какъ и между здоровыми». Я не думаю, чтобы эта мысль составляла исключительное достояніе психіатровъ. Да вѣдь и не хитрая это штука—отличить, напримѣръ, «звѣрячеловѣка> Эмиля Зола отъ благороднаго героя «Краснаго цвѣтка». И именно поэтому, помимо «клинической правды > изображенія, о которой судить не беремся, мы склонны воздавать должное «звѣрю-человѣку> и мученику-побѣдителю краснаго цвѣтка, какъ нравственнымь личностямъ. Пусть этотъ мученикъ-побѣдитель есть душевно больной, но силою своего таланта художникъ заставилъ насъ полюбить его, потому что открылъ для насъ въ немъ такія стороны, который доступны лишь человѣку великой души. Мысль о борьбѣ съ краснымь цвѣткомъ, впитавшимъ въ себя все зло, всю невинно пролитую кровь, всѣ муки и всю желчь человѣчества,— безумна, но больной вѣрилъ. въ нее, и та великодушная отвага, которую онъ при этомъ обнаружилъ, привлекаетъ къ себѣ всѣ наши симпатіи. Мы не знаемъ исторіи этого человѣка, авторъ не разсказалъ намъ объ его прошлой жизни и о тѣхъ событіяхъ, которыя довели его до безумной схватки съ краснымь цвѣткомъ. Но еще до. этой роковой встрѣчи съ невиннымъ цвѣткомъ, хотя уже больной, онъ былъ занять, смутною мыслью о какомъ-то «гигантскомъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4