1031 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО . 1032 всѣыъ племенамъ и народамъ и проходить правильный и опредѣденный путь развитія». Какой же это путь развитія? Авторъ нигдѣ его не формулируетъ и лишь отдѣльныя, вскользь брошенныя замѣчапія даютъ читателю пѣкоторыя указанія въ этомъ смыслѣ. Такъ, въ войнахъ австралійцевъ г. Коропчевскій видитъ «нѣчто переходное между боязливостью первопачальныхъ человѣческихъ группъ и дальнѣйшею свирѣпостью и кровожадностью дикихъ воиновъ. У австралійцевъ почти не замѣчается того, что мы называемъ военнымъ мужествомъ и храбростью Ихъ битвы бываютъ непродолжительны и не кровопролитны... Очевидно, у нихъ мы находимъ зачаточную стадію военнаго дѣла какъ относительно способа веденія войны, такъ и относительно проявляемой при этомъ жестокости» (стр. 7 —8). Изъ этого слѣдуетъ, повидимому, заключить, что воинственность и жестокость (оставляя въ сторонѣ способы веденія войны, какъ дѣло слишкомъ спѳціальное) возростаютъ въ историческомъ процессѣ. Подтвержденіе этому находимъ на стр. 10. «Хотя меланезійцы въ войяѣ отдаютъ предпочтете скрытому или прикрытому способу веденія ея, но между ними, въ особенности на Новой Гвинеѣ, встрѣчаются уже настоящіе «головорѣзы», воины, ставящіе себѣ цѣлыо добыть какъ можно болѣе непріятельскихъ головъ». Союзъ но н нарѣчіе уже въ этой фразѣ указываютъ на выходъ изъ «зачаточной стадіи» войны. Съ этимъ вполнѣ гарионируетъ и заявленіе на стр. 23: «мы задались цѣлью прослѣдить постепенное усиденіѳ воинственности въ человѣчествѣ и связанной съ нею жестокости». А на стр. 17 читаемъ: «Несмотря на различные признаки военнаго прогресса, какіе мы отмѣтиіи у негровъ, войны ихъ всетаки отличаются большою жестокостью». Или на стр. 29: «Надо сожадѣть, что Европа оскорб.теніямн и насидіями развиваетъ въКитаѣдухъ воинственности, т. е. отодвигаетъ его назадъ». Что же, наконецъ, усиливаются или ослабляются «ъ человѣчествѣ воинственность и жестокость? Впередъ или назадъ идетъ человѣчество, выдвигая «головорѣзовъ»? Можетъ быть, надо понимать дѣло такъ, что до извѣстнаго момента воинственность и жестокость наростаетъ, а потомъ кривая этого процесса перегибается внизъ къ миру и гуманности. Но не только г, Еоропчевокій не старается установить это точку перегиба, а и совсѣмъ не упоминаетъ о ней. Непзвѣстно даже, наступить ли когда-нибудь такой моментъ, развѣ черезъ «много вѣковъ». Надо замѣтить, что хотя европейцы «развиваютъ въ Китаѣ духъ воинственности, т. е. отодвигаютъ его назадъ >, но пока «китайскіе философы и всѣ образованные китайцы смотрятъ на войну съ правильной и гуманной точки зрѣнія», а именно считаютъ мпръ благодѣяніемь, авойну —варвар ствомъ. Но для наоъ, европейцевь кануна XX вѣка, эта «правильная» точка зрѣнія не подходить: «мы напрасно стали бы увѣрять себя, что мы, дѣти вооружѳнаыхъ и покрытыхъ кровью людей, можемъ совершенно иначе смотрѣть на вещн>... Повторяю: неужто это «психологія войны » и «современная наука»? Неужто многоводная, вѣрнѣе многокровная и многослезная, рѣка войны должна затеряться въ пустыаѣ «современной науки», какъ ее разумѣетъ и практикуеть г. Коропчевскій, не давь намь ни понять себя, ни извлечь изъ нея хоть какое-нибудь поученіе? Конечво, нѣтъ. Нсихологія войны совершенно не при чемь въ очеркѣ г. Коропчевокаго, а современная наука при очень маломъ. Вотъ пменао при чемь. Дарвинпзмъ, перетряхнувшій весь нашъ умственный багажъ, отразился, между прочимъ, и на исторіи культуры, въ видѣ ученія о «переживаніяхы. Въ свое время это было цѣлое откровеніе, объяснившее многія, иногда весьма важныя черты современной жизни, который оказались заглохшими пли глохнущими остатками далекаго прошіаго, достаточно живучими, чтобы, при нзвѣстныхъ условіяхь, вновь ярко расцвѣсть. Ученіе о переживаніяхь и до сихь поръ, конечно, не утратило своего значенія и остается однимъ изъ самыхь цѣнныхъ вкладовъ въ науку обь обществѣ. И еслибы г. Коропчевскій взялъ на себя трудь изложить это ученіе въ связи съ его біологическими источниками и параллелями въ другихъ областяхъ знанія, онъ имѣль бы право назвать свое произведете не «совре менной наукой», конечно, а хоть страничкой изъ современаой науки. Но г. Коропчевскій нредпочитаетъ поступать совершенно иначе. Онь не только не изяагаетъ тѳоріи переживанія, какъ она установилась въ наукѣ, но даже не упоминаетъ о ней. Тоть, напримѣрь, выводъ, что наша нынѣшняя воинственность и жестокость составляють вѣковое наслѣдіо далекаго прошлаго, является какъ бы плодомъ собственныхъ размышленій автора. Между тѣмь, въ «очеркѣ» г. Коропчевскаго этоть выводъ построень на чрезвычайно шаткомь основаніи или, вѣрнѣе будеть сказать, безъ всякаго основанія. Надо вѣдь именно доказать, что воинственность нами унаслѣдована отъ первобытныхъ дикарей. А простое пагроможденіѳ фактовъ изъ какого-нибудь этнографяческаго сборника, —фактовъ жестокости полинезійцевъ, воинственности зулусовъ н
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4