Шшт. ШШШ: 1017 ОЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЪ. 1018 падную Европу, была тѣмъ губительнѣе , что обрушилась на населеніе, въ конецъ обѳзсилевное гражданскимъ безправіемъ, невѣжествомъ и бѣдностью. Въ числѣ факторовъ этой бѣдности извѣстную роль играло и еврейское ростовщичество, но, не говоря уже о томъ. что не всѣ же евреи занимались ростовщичествомъ, самое обращеніе бѣдноты къ ростовщикамъ свидѣтельствуетъ о глубокомъ хозяйственномъ разстройствѣ. Весь средневѣковый строй, помимо евреевъ, держалъ народъ въ мракѣ нищеты, рабства и вевѣжества. Но еврей быдъ замѣтнѣе, въ качествѣ инородца и иновѣрца, чужого по облику и по всему складу жизни; на него издревле угрожающе указывали исторически воспитанные предразсудки и религіозная нетерпимость, этотъ естественный продуктъ невѣжества. Не разъ поэтому случалось, что самобичеватели, проникнутые религіознымъ энтузіазмомъ, переходили отъ своей кровавой покаянной практики непосредственно къ столь же кровавымъ насиліямъ надъ евреями, видя въ этомъ дажо богоугодное дѣло. Было бы, однако, большою ошибкою думать, что во всѣхъ этихъ явленіяхъ дѣйствуетъ лишь безкорыстная вапсіа кітрііеіІав. Темные люди, напуганные бѣдствіемъ, искренно каются въ грѣхахъ и казнятъ себя за нихъ; они же напряженно ищутъ другихъ грѣшниковъ или виновниковъ и казнятъ ихъ. Какъ ни ужасны бываютъ удары, появляющіеся на этомъ общемъ фонѣ, самый этотъ фонъ могъ бы быть чистъ и безупреченъ. Не такъ бываетъ въ дѣйствительности. Крупное общественное бѣдствіе естественно вызываетъ потоки дѣятельной любви къ ближнему и самоотверженія, но въ то же время разнуздываетъ и злыя страсти, болѣе или менѣе сдерживаемыя при нормальномъ состояніи общества. Корыстолюбіе, властолюбіе, сластолюбіе никогда не отказываются ловить рыбу въ мутной водѣ. Къ тому же часто бываетъ, что въ то самое время, какъ благородный Прометей, прикованный къ скалѣ, терзается коршунами, его глупый братъ Эпиметей вскрываетъ ащикъ Пандоры, изъ котораго разомъ разлетаются на волю всѣ бѣды. Горе устаетъ плакать, жизнь устаетъ бороться со смертью, источники любви и самоотверженія изсякаютъ, неудовлетворенный потребности и разнузданныя страсти разрываютъ установленныя вѣками границы добра и зла. Эту то страшную картину и рисуетъ Боккачіо во вступленіи къ «Декамерону». Какъ ни рѣзка разница между оиисаніемъ флорентинской чумы и остальною большею частію «Декамерона», она объединяется не только художественнымъ эффектомъ контраста, а и внутреннимъ содержаніемъ. Распространенное мнѣніе о непристойности «Декамерона» имѣетъ, конечно, свои основания, но требуетъ болыпихъ поиравокъ и оговорокъ. Прежде всего, даже не всѣ новеллы «Декамерона» имѣютъ сюжетами взаимныя отношенія мужчинъ и женщинъ. Достаточно обратить вниманіе на третью новеллу перваго дня, послужившую толчкомъ для «Натана Мудраго> Лессинга. На коварный вопросъ султана Саладина о томъ, которая изъ трехъ религій—мусульманской, іудейской и христіанской - есть истинная, еврей Мельхиседекъ отвѣчаетъ притчей. Въ нѣкоторомъ семействѣ изъ рода въ родъ переходило драгоценное кольцо, владѣлецъ котораго считался вмѣстѣ съ тѣмъ старшимъ изъ наличныхъ членовъ семейства. Кольцо попало, наконецъ, къ человѣку, у котораго было три сына, равно любимыхъ и равно достойныхъ. Не желая отдать предпочтеніе одному изъ нихъ и тѣмъ самымъ обидѣть остальныхъ двухъ, отецъ тайно заказалъ еще два точно такія же кольца и оставилъ такимъ образомъ въ наслѣдство каждому по кольцу, среди которыхъ невозможно было узнать первоначальное, истинное: каждый изъ сыновей считалъ себя обладателемъ истиннаго. Притча Мельхиседека отстаиваетъ въ остроумной формѣ серьезную и, къ сожалѣвію, отнюдь не устарѣлую мысль о необходимости свободы совѣсти и терпимости. Эта серьезность вовсе не неумѣстна среди другихъ новеллъ «Декамерона >, хотя большинство ихъ дѣйствительно занято любовными исторіями, а иѣкоторыя сверхъ того совершенно неудобны для чтенія вслухъ въ дамскомъ обществѣ. Если читатель вдумается даже въ наиболѣе выразительныя въ этомъ неудобномъ смыслѣ новеллы, то увидитъ, въ связи съ остальнымъ содержаніемъ <Декаморона» , серьезную и опять таки отнюдь не устарѣлую мысль. Что касается излишней, по понятіямъ нынѣпшяго времени, вольности разсказовъ, то русскій переводчикъ «Декамерона» справедливо говоритъ: Въ торжественной онравѣ стиля, рядомъ съ новеллами героическаго характера, откровенный картинки быта выглядываютъ наивно, вызывая веселье и смѣхъ заявленіемъ извѣстнаго, иногда нескромнаго факта, не пряча его, но и не анализируя любовно, всего менѣе зазывая воображеніе за тотъ флеръ, который предательски набрасываетъ на него нѳумѣстный протоколизмъ современнаго французскаго романа. Сравненіе съ нимъ снимаетъ съ «Декамерона» роковую репутацію безнравственности, ре-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4