1001 СЛУЧАЙНЫЯ ЗАМѢТКИ И ПИСЬМА О РАЗНЫХЪ РАЗНОСТЯХЬ. 1002 медики академін и университѳтовъ и не примкнувшіе къ нимъ добрвольци-санитары, сидѣдки и проч., тифъ я холера добрались бы можетъ быть и до насъ. Неужели же намъ чуждо даже такое элементарное побужденіе къ благодарности? Я слыхалъ, правда, по другому поводу, замѣчаніе, что люди, вѣрующіе въ силу молитвы или жѳлающіѳ помянуть близкаго имъ въ какомъ - нибудь отношепіи покойника, могутъ это сдѣлать и дома. Безъ сомнѣнія, могутъ. Но къ данному случаю, я полагаю, это разсужденіе неприложимо. Независимо отъ религіозныхъ убѣжденій, есть извѣстныя условный формы публичнаго оказательства чувствъ, до такой степени общепринятыя, что отсутствіе формы свидѣтельствуетъ и объ отсутствіи чувствъ. Снимая шапку при встрѣчѣ съ знакомымъ на улицѣ и протягивая ему руку, мы исполняемъ условную формальность, но она въ такой степени срослась съ чувствами почтенія и пріязни, что знакомый не ошибется относительно моихъ чувствъ къ нему, если я ему руки не протяну. Признаюсь, меня особенно ущемило отсутствіе литературы на панихидѣ. И не потому только, что мнѣ, какъ литератору, было конфузно за равнодушіе или небрежность собратовъ по профессіи. Это само собой. Но кромѣ того литература есть по преимуществу выразительница настроенія общества. Того же 11-го октября происходила панихида по только что скончавшемся талантливомъ актерѣ П. М. Свободинѣ, и литература имѣла довольно много своихъ представителей на этой панихидѣ, какъ видно изъ газетныхъ отчетовъ. Это очень естественно. Свободинъ, будучи самъ немножко писателемъ, имѣлъ литературныя связи и знакомства. Онъ былъ, говорятъ, добрый человѣкъ и хорошій товарищъ. Въ качествѣ талантливаго актера, онъ былъ какъ бы помощаикомъ и толкователе иъ литературы въ ея драматической вѣтви. Оаъ и умеръ въ роли Оброшенова, слѣдовательно, въ видѣ помощника и толкователя Островскаго, и его гримированный и костюмированный трупъ долженъ былъ производить особенное впечатлѣніѳ на драматурговъ. Но кромѣ этихъ спеціальныхъ мотивовъ, гримированный и костюмированный трупъ актера, умершаго въ моментъ служенія своему искусству и обществу, долженъ былъ вызвать чувство почтительной благодарности и у всякаго, кто извлекалъ изъ его игры эстетическое наслажденіе или моральное поученіе, насколько они допускаются театральной дирекціей и поставщиками драматическихъ произведеяій. Все это такъ, но... Я отнюдь не хочу какъ-нибудь мѣрять Свободина съ тѣми тремя покойниками, которые поминались 11-го октября въ церкви военно -медицинской академіи: ихъ заслуги и права на нашу благодарность несоизмѣримы. Но вѣдь людямъ, собравшимся отдать послѣдній долгъ актеру Свободину, не предстояло и выбора между нимъ и студентами Потаповымъ, Карновичемъ и Тарасовымъ. Останки Свободина, какъ и всякаго еще не похороненнаго покойника, были для всѣхъ доступны въ теченіе трехъ дней, тогда какъ останки Потапова, Карповича и Тарасова давно покоятся неизвѣстно гдѣ, и въ 11 часовъ 11-го октября былъ единственный случай дляпубличнаго оказательства нашихъ чувствъ къ этимъ безвременно погибшимъ за насъ молодымъ людямъ... Мнѣ припоминаются проводы одного медицинскаго студента, отправлявшагося изъ Петербурга въ санитарный отрядъ, въ Саратовскую, кажется, губернію. Товарищи пили за его здоровье, предлагали и ему пить. Вы - пивъ рюмку, другую, онъ отказался отъ продолженія, говоря; «зачѣмъ я буду пить? мнѣ и такъ хорошо!» Вообще медики, дай другіе молодые люди, которыхъ мнѣ случалось видѣть передъ отъѣздомъ на борьбу съ голодомъ, тифомъ, цынгой, холерой, производили чрезвычайно пріятноѳ впечатлѣніѳ своею, какъ сказалъ бы Достоевскій, «проникновенностью». Но приведенное выраженіе особенно запало мнЬ въ душу. Зачѣиъ ему въ самомъ дѣлѣ пить, увеселять себя, когда ему и безъ того хорошо, когда онъ и такъ пьянъ сознаніемъ счастія дѣятельной любви къ нуждающимся и обремененнымъ? Эти люди какъ на праздникъ ѣхаля; не на какой нибудь шумный и веселый праздникъ, гдѣ ихъ ждутъ « игры, пляски, смѣхи», — они знали ожидаюшія ихъ возможности болѣзни, печали, воздыханія и наконецъ переселенія въ -страну, гдѣ нѣтъ ни болѣзни, ни печали, ни воздыханія. Но все это скрашивалось горѣвпшмъ въ ихъ собственной душѣ свѣтомъ. Я не видалъ и тѣни рисовки, позы. Я видѣлъ, напротивъ, скорѣе нѣкоторую смущенность сознаніѳ неподготовленности къ тому большому, сложному и трудному дѣлу, на которое они добровольно, по велѣнію своей совѣсти, ѣхали. Въ ихъ представленіи это было не совсѣмъ можетъ быть ясное, но дѣйствительно большое сложное и трудное дѣло, потому что они ѣхали не какъ ремесленники медицины или прикащики по части продовольствія, а всю душу свою клали. Я говорю только про то, что самъ видѣлъ, и вполнѣ допускаю возможность всякихъ исключеній. Однако самоотверженная дѣятельность по крайней мѣрѣ медицинскихъ студентовъ засвидѣ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4