977 случаЩыя замѣтки и письма о разныхъ разностяхъ. 978 чительныі интересъ, то ѳя психологическая основа можетъ разыгрываться жизнью и при обстоятельствахъ, такъ сказать, второго сорта. Основа эта состоитъ вѣдь просто въ томъ, что не молодой уже человѣкъ большихъ достоинствъ и большой самоувѣренности влюбился въ пустую, безхарактерную дѣвочку и погибъ изъ-за нея. Этакое можетъ случиться и не съ Лассалемъ, для этого не нужно быть человѣкомъ, отмѣченнымъ перстомъ исторіи, человѣкомъ, общественная дѣятельность котораго гремнтъ на весь образованный міръ. Но вътакомъслучаѣ надо совсѣмъ отказаться отъ копированія единственной въ своемъ родѣ исторической обстановки событія. Только утративъ свой спеціальный нсторнческій колорита, фабула такой драмы можетъ сохранить свою общую психологическую правду. Или Лассаль, какъ есть во весь роста и при подлинныхъ условіяхъ его жизни, дѣятельности и смерти, или русскій адвоката ж писатель Арсеній Гуровъ, но Гуровъ-Лассаль непремѣнно будетъ переподненъ фальшью. Съ Арсѳніемъ Гуровымъ можетъ случиться то же самое, что случилось съ Фердинандомъ Лассалемъ, но оно не можетъ такъ слу' читься. И несообразность предпріятія г. Михеева еще подчеркнулась сценическою случайностью, — составомъ исполнителей на первомъ представлѳніи, въ особенности игрою г. Давыдова. Г. Михеевъ сдѣлалъ все возможное, чтобы приблизить образъ Арсенія Гурова къ образу Лассаля, но всего этого оказалось слишкомъ мало въ силу предѣловъ русской возможности. У насъ невозможенъ агитаторъ рабочихъ массъ, открыто защшцающій свое дѣло въ судѣ и въ печати, свободно разъѣзжающій изъ города въ городъ для ироизнесеиія волнующихъ рѣчей, на виду у всѣхъ организующій рабочую армію. Но обстоятельство это имѣетъ большое значеніе и въ любовной исторіи Лассаля: ореолъ крупнаго политическаго дѣятеля и вождя народныхъ массъ былъ однимъ изъ соблазновъ для легкомысленной Елены Деннигесъ и однимъ изъ мотивовъ уяорнаго отказа со стороны ея родителей. Поэтому и г. Михеевъ, разъ задавшись копированіемъ, долженъ былъ ввести хоть что-нибудь подобное въ свою драму. Въ видахъ ореола популярности, г. Михеевъ сдѣлалъ Гурова адвокатомъ, писатѳлемъ и профессоромъ, но какъ бы ни былъ герой драмы популяренъ на всѣхъ этихъ трехъ поприщахъ, Лассаля изъ этого всетаки не выкроишь. Образъ мыслей Арсенія Гурова въ сущности неизвѣстенъ, то есть нигдѣ въ драмѣ не высказывается. Но автору и въ этомъ отяошеяіи нужно было приближеніе къ Лассалю, а потому мы узнаемъ отъ старика Торбѣева, что Гуровъ былъ лшпенъ каоедры и долженъ былъ жить нѣкоторое время внѣ столицы. Однако взысканія эти полагаются у насъ за проступки, не имѣющіе никакого сходства съ дѣятельностыо Лассаля, которая у насъ просто немыслима. И если понятно упорство Дённигеса по отношенію къ Лассалю, то гораздо труднѣе понять упорство старика и старухи Торбѣевыхъ. Добро бы еще Гуровъ представлялъ собою что-нибудь въ родѣ гончаровскаго Марка Волохова, но ничего подобнаго нѣтъ: Гуровъ говорить, что матеріальное его положеніе «завидно», свѣтскія приличія онъ, невидимому, соблюдаѳтъ, какъ слѣдуетъ, родственникамъ Елены Торбѣевой онъ говорить, что «по воспитанію онъ человѣкъ ихъ круга и позорнаго пятна на его чести нѣтъ». О какомъ-нибудь низменномъ, плебѳйскомъ или вообщо неодобряемомъ предразсудками происхожденіи Гурова (какъ о еврействѣ Лассаля) въ драмѣ нѣтъ и помину. Правда, въ одяомъ мѣстѣ старикъ Торбѣевъ, возмущенный наглостью Гурова, говоритъ: «въ первый разъ я видѣлъ эту новую породу людей», но это восклицаніе рѣшительно ничѣмъ фактически на оправдано, какъ не оправдано и выраженіе Елены Торбѣевой: ^«Въ виду слишкомъ большой разницы нашихъ положеній и взглядовъ, я возвращаю намъ ваше слово». Взгляде въ у Елены нѣтъ ровно никакихъ, а положеніе ея отца въ росписи дѣйствующихъ лицъ опредѣляется такъ: «богатый, родовитый помѣщикъ». Не Богъ уже знаетъ какое положеніе. Такимъ образомъ самый узелъ драмы нѳ имѣетъ за себя тѣхъ оправ даній, какія существовали въ ея житейскомъ или историческомъ оригиналѣ. А это ведетъ ко многимъ даже комическимъ подробностямъ на сценѣ. Самъ Торбѣевъ (г. Писаревъ) проста и натураленъ, можетъ быть потому, что ему «подъ 60 лѣтъ», и какъ ночью всѣ кошки сѣры, такъ и всѣ шестидесятилѣтніе старики, хотя бы весьма богатые и родовитые, не гонятся уже за светскими манерами и довольствуются солидностью и важностью. Но его брата ж зять (гг. Черновъ и Новинскій) не имѣютъ этого преимущества. Они не могутъ подавлять Гурова своею сановитостью, а подавлять должны, чтобы выразить разницу «положеній». Они и стараются подавить его не только безукоризненностью костюма и свѣжеетью перчатокъ (онъ и самъ прекрасно фракъ носить и въ свѣжихъ перчаткахъ ходить), а главнымъ образомъ изысканностью манеръ. А изысканность эту они, въ противоположность размашистой жестикуляціи Гуроза, полагаютъ въ томъ, чтобы ходить, точно аршинъ проглотили, и не йу-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4