97 і СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО . 972 Эта праведная Клавдія задумана по образцу другихъ, легѳндарныхъ и будто бы историческихъ, праведвиковъ, которыхъ уже не разъ рисовала вычурная кисть г. Лѣскова. Клавдія желаетъ устроить свою жизнь во всемъ блескѣ нравственной чистоты, которую понимаетъ въ смыслѣ любви къ ближнему и непротивлевія злу. Вслѣдствіе этого она молча, съ ангельскою кротостью претерпѣваетъ клевету, побои, всякія несправедливости, но въ концѣ концовъ всѣхъ посрамляетъ. Все это выходитъ такъ слащаво и такъ далеко отъ житейской и художественной правды, что и пусть себѣ жалостная вычурность Клавдіи погибаетъ подъ смѣшною вычурностью а-ла пузеиа-ла морда. Вышеупомянутый Степеневъ, дядя праведной Клавдіи, загулялъ въ трактирѣ. Съ него потребовали деньги за ѣду и питье. А онъ «высунулъ впередъ кукишъ и понѣмецки спрашиваетъ:— Это хабензи гевидѣдъ? —То есть, значитъ, вы не хотите платить?-- Нѣтъ, подавай мнѣ счетъ. —А когда подали счетъ, такъ онъ не принимаетъ: тутъ, говоритъ, все присчитано. Провѣряетъ: что это писано «салатъ съ агмарами», я это не требовалъ... «огурцы калишоны» —не было ихъ.. —Помилуйте, какъ же не было! Вѣдь этакъ можно сказать, что и ничего не было подано. —Нѣтъ, говоритъ, этакъ со .мной не разговаривать! Я что видѣлъ на столѣ, за то плачу. Вотъ я вижу, что на столѣ лежитъ рыба-фишъ и изволь, бери за нее пшпъ, я за нее плачу, а супъ братаньеръ здѣсь не былъ и ты его приписалъ, и я не плачу». Поучительный, мнѣ кажется, эпизодъ. Можетъ бытъ Степеневъ много питательнаго и вкуснаго съѣлъ, но не замѣтилъ этого и желаетъ платить только за то, что видѣлъ или помнитъ, за рыбу-фишъ. Боюсь, что и читатель замѣтитъ въ <Полунощникахъ» только такую же рыбу-фишъ, хотя и съ обильнымъ гарниромъ инпузорій, пупоновъ и проч., и едва ли высоко оцѣнитъ эту фальсификацію художественности.,. Едва ли также можно высоко цѣнить художественные пріемы г. Эртеля въ длинномъ романѣ «Смѣна», окончившемся въ ноябрьской кннжкѣ Русской Мысли. Для меня осталось не совсѣмъ яснымъ, въ чемъ именно состоитъ < Смѣна > въ романѣ г. Эртеля, что именно и чѣмъ смѣняется, въ которую сторону смѣна направляется, къ добру или къ худу ведетъ. Частью это зависитъ, конечно, отъ моей несообразительности, но немножко виновата и романъ. Сначала я какъ будто понималъ въ чемъ дѣло и не безъ интереса слѣдилъ за оригинально намѣченными фигурами двухъ кудаковъ. Но затѣмъ г. Эртель нагналъ на свою арену безчисленное множество лицъ,— тутъ и кулаки, и знаменитые адвокаты, и раскольники, и земцы, и курсистки, и статистики, и мужики, и студенты, и чиновники, и либералы, и ретрограды, и вѣрующіе, и невѣрующіе. И надъ всей этой огромной и пестрой картиной русской жизни высоко царитъ самъ г. Эртель, нѣсколько презрительно и скептически вглядываясь въ сутолоку своихъ собственвыхъ созданій. Ему, какъ автору, конечно, лучше знать, онъ имѣетъ право относиться къ своимъ созданіямъ такъ или иначе, но намъ, со стороны, разобраться въ нихъ чрезвычайно трудно: слишкомъ ужъ многолюдно и пестро. Мнѣ кажется, что г. Эртель самъ понималъ эту трудность нашего читательскаго положенія и старался облегчить намъ чтеніе особыми пріемами, которые однако я вынужденъ признать тоже особаго рода поддѣлкою подъ художественность. Къ сожалѣнію, дѣло опять въ словечкахъ. Одно изъ дѣйствующихъ лицъ «Смѣны», нѣкая Авдотья Лукьяновна Прыткова, выражается такъ: <Вотъ бѣда мнѣ съ антипатіей-то моей, съ чертушкой-то этимъ, Колодкинымъ! Ну, видѣть, видѣть его не могу и тому подобное! Илюша стѣсняетъ себя, потому что пайщикъ, мнѣ тоже физической нѣтъ возможности вмѣшиваться. Ну, просто положительная бѣда и тому подобное. Такой мерзавецъ, надъ всѣмъ святымъ глумится. И извольте съ этакой прелестью въ одномъ экипажѣ къ обѣднѣ ѣхать... Безъ всякаго сомнѣнія, онъ усерденъ къ внѣшней формальности и тому подобное. Но ежели упомянуть при немъ о какомъ-нибудь геройскомъ поступкѣ, напримѣръ, недавно знакомый мнѣ молодой господинъ пожертвовалъ для школъ триста рублей и заказалъ парты, такъ этотъ антипатичный господинъ буквально разинетъ пасть и тому подобное». Конечно, вполнѣ возможна глупая женщина, которая прнтомъ чуть не къ каждому слову прибавляетъ <и тому подобное». Мало ли какіе бываютъ у людей присловья и поговорки, но злоупотребленіе ими для индивидуализаціи дѣйствующихъ лицъ романа или повѣсти отнюдь не есть правильный художественный пріемъ. Нѣкоторые болыпіе художники впадаютъ иногда въ противоположную крайность. Такъ, напримѣръ, у Достоевскаго сплошь и рядомъ дѣйствующія лица говорятъ однимъ и тѣмъ же языкомъ безъ отмѣтины, и именно языкомъ самого Достоевскаго. И тѣмъ не менѣе, многіе образы Достоевскаго стоятъ передъ вами, какъ живые, въ своей вполнѣ опредѣленной психологической, внутренней индиви-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4