967 СОЧИНЕШЯ Н К. МИХАЙЛОВСКАГО. 968 ньшъ образомъ м алокудьтурпаго купечества, любятъ кстати и не кстати употреблять исковерканныя иностранныя слова, а также уродовать и русскія. Тамъ говорятъ, напр., «солидарный» вмѣсто «солидный», «раздѣлюПІЯ» вмѣсто «резолюціяг, «инкогнитнымъ манеромъ» и проч., затѣмъ другія смѣшныя, по несообразности, сочетанія словъ вродѣ <подножіе ногы, «червь червящій», «головное воображеніе, < амурное воспаленіе» и проч. Въ умѣренномъ количествѣ эти забавности были дѣйствительно забавны; притомъ же ими до извѣстной степени, характеризовалось самодовольное невѣжество среды. Но г. Лейкинъ осыпаетъ ими читателя «до безчувствія>, какъ нѣкогда кто-то билъ <до безчувствія» Расплюева. Именно до безчувствія, до того, наконецъ, что читатель не трогается тротательнымъ, и даже не смѣется смѣшному, ибо во всѣхъ этихъ «солидарностяхъ и « раздѣлюціяхъ» тонетъ наконецъ весь смыслъ разсказовъ г. Лейкина. У г. Лейкина давно уже завелись свои подражатели, которые, однако, подобно большинству копій, далеко отставали отъ оригинала въ изобрѣтательности по части разныхъ смѣшно - исковеркапныхъ словечекъ. Но теперь и г. Лейкинъ превзойденъ.. Онъ долженъ уступить пальму первенства г. Лѣскову, —писателю, и во многихъ другихъ отношеніяхъ болѣе значительному. Вотъ нѣсколько словечекъ изъ разсказа г. Лѣскова «Полунощники> (ноябрьская и декабрьская книжки «Вѣст. Евр.» 1891 г.): «глазурныя очи» (то есть лазурныя), «междоусобныя нѣжности», «долбица умноженія>, «пять изъ. семьи —сколько въ отставкѣі » , «миліатюрное личико>, «выдающійся живота. а-ла пузе», «мимоноски» (миноноски), «голованеры> (гальванеры), «гонка» (конка), «подземельный банкъ>, «одѣтъ а-ла-морда>, «пупоны> (купоны)^ «инпузоріи», «плотецъ Скопицынъ » , опера «Губиноты», < поверхностная коммисія и политическій комттъ> (верховная коммисія и, вѣроятно, комплотъ), «блеярдный шаръ», «просить прощады>, «фиміазмы», «монументальная фотографія» (моментальная), «популярный совѣтникъ», «хабензи гевидѣлъ?» (это по-нѣмецки) и т. д., и т. д. Много еще. Куда же г. Лейкипу до такой роскоши! Кто-то назвалъ г. Лѣскова русскимъ Бокаччіо. Признаюсь, я не вижу для этого рѣшительно никакихъ основаній; но долженъ согласиться съ замѣчаніемъ одного моего остроумнаго друга, что въ такомъ случаѣ самъ себя г. Лѣсковъ назвалъ бы, вѣроятно, «Брыкаччіо». Хотя г. Лѣсковъ еще въ первый разъ обдаетъ читателей такимъ обильнымъ запасомъ частью остроумно, а частью совсѣмъ неостроумно исковерканныхъ словечекъ, но нельзя сказать, чтобы выступление его на этотъ путь было вполнѣ неожиданно. Онъ всегда былъ склоненъ къ нѣкоторой вычурности. То въ формѣ, то въ содержании онъ былъ вычуренъ и тогда,когда изображалъ необыкновенно зльтя души и дѣла «нигилистовъ>, и тогда, когда рисовалъ разныхъ праведныхъ людей, и въ своихъ пересказахъ старинныхъ легендъ и прологовъ, и въ воспроизведеніяхъ, будто бы, подлинной, исторически засвидѣтельствованной дѣйствительности. Свободны отъ этой разнообразной, но всегда равно непріятной вычурности только нѣкоторые его разсказы изъ жизни нашего духовенства, представляющіе значительную цѣнность и въ художественномъ, и въ бытов^мъ отношеніи. Иногда пробивались у него и тѣ болѣе или менѣе остроумно-смѣшно составленныя словечки, которыми онъ такъ. неумѣренно блистаетъ въ «Полунощникахъ». Вспоминаю, напримѣръ, «мелкоскопическія изслѣдованія*, то есть микроспопическія, въ «Запечатлѣнномъ ангелѣ»; картофель и < маркофель» въ «Трехъ праведникахъ и одномъ ПІерамурѣ» и т. п. Но нынѣ г. Лѣсковъ возвелъ эту спеціадьно комическую вычурность къ систему,, обратилъ ее въ художественный пріемъ. Г. Лѣсковъ случайно слышитъ непомѣрно длинный разговоръ молодой купчихи-вдовы Аички съ приживалкой Марьей Мартыновной. Собственно это даже не разговоръ, а длиннѣйшій разсказъ Марьи Мартыновны, изрѣдка перебиваемый короткими репликами и вопросами Аички. Аичка говоритъ, что она любитъ слушать, какъ разсказываетъ Марья Мартыновна, потому что «сейчасъ смѣшно и сейчасъ жалостно >. Дѣйстительно, въ разсказѣ болтливой приживалки есть и смѣшное, и жалостное, но едва ли съ точки зрѣнія Аички. Капризная, грубая, невѣжественная вдовушка нисколько не трогается жалостной стороной разсказа приживалки, а «пупоны» и «инпузоріи>, «подземельныя банки» и «монументальныя фотографіи», «блеярдные шары> и «глазурныя очи», ее не смѣшатъ, —можетъ быть она и сама такъ выражается. Не Марья Мартыновна Аичку, а г. Лѣсковъ своихъ читателей желаетъ смѣшить и жалобить; «сейчасъ смЬшно и сейчасъ жалостно», — это девизъ или художественная программа самого г. Лѣскова. Но чередованіе смѣшного и жалостнаго, смѣха и слезъ. не составляетъ, конечно, исключительной собственности или изобрѣтенія г. Лѣскова. Многіе великіе, какъ и многіе мелкіе писатели практиковали и практикуютъ его. Личная особенность г. Лѣскова, какимъ онъ является въ «Полунощникахъ», состоитъ въ преизобиліи остроумно и неостроумно нско-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4