951 СОЧИНБШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 952 въ жѳдудкѣ. Разъ, на какое-то мое невѣряое, по его мнѣнію, замѣчаніе о ходѣ его бодѣзни, онъ сердито отвѣтилъ, что ему лучше знать, какъ онъ себя чувствуетъ, и что, дѳскать, коль ты чего не знаешь, такъ не надо и говорить. Черѳзъ какихъ-нибудь пять минутъ онъ просилъ у меня прощенія. «Да за что, голубчикъ Николай Васильевичъ?» —«Я тебѣ нагрубилъ»... Написавши это, я подумалъ, что рисую передъ читателемъ что-то слаіцавое, приторное. Но ничего подобнаго не было въ дѣйствительности. Эта нѣжность и деликатность, которая въ моей передачѣ можетъ показаться утрированною и которая была бы такою въ другомъ, въ Шелгуновѣ умѣрялась и уравновѣшивалась мужественной силой. Болѣзнь его была ужасно мучительна. Съѣвъ что-нибудь, онъ по прошествіи нѣкотораго времени чувствовалъ страшныя боли, которыя прекращались лишь выполаскиваніемъ желудка, то есть выведеніемъ изъ него только -что принятой пищи. Такимъ образомъ онъ постоянно либо былъ голоденъ, либо страдалъ отъ боли, и еслибы не случайное воспаленіе легкихъ, ему грозила бы голодная смерть со всѣми ея ужасами. Недѣли за три до смерти онъ взвѣшивался на вѣсахъ, и оказалось, что за время своего пребыванія въПетербургѣ, около двухъ мѣсяцевъ, онъ, и безъ того уже исхудалый, потерялъ одинъ пудъ 8 фунтовъ. Тѣмъ не менѣе посторонніе люди находили иногда, что, хоть онъ очень похудалъ и измѣнился, но, повидимому, совсѣмъ здоровъ. Я самъ, бывая у него очень часто, видя его въ хорошія и въ дурныя минуты, зная отъ лѣчившаго его проф. В. А. Манаосѳина, равно какъ и приглашавшихся иногда другихъ врачей, весь ходъ его болѣзни, подчаоъ диву давался. Онъ былъ веселъ, спокоенъ, читалъ, писалъ, а когда не могъ отъ физической слабостиписать—диктовалъ, строилъ планы на будущее. Его умственная жизнь сохранилась во всей полнотѣ и силѣ, до самаго конца властно управляя изможденной плотью. Кто повѣритъ, что его статья въ только-что вышедшемъ анрѣльскомъ нумерѣ «Русской Мысли» продиктована (уже не написана) 66-лѣтнимъ старикомъ, умирающимъ голодною смертью?! Это молодой человѣкъ писалъ, полный жизни, полный вѣры въ жизнь. А это еще не послѣдняя его статья. Онъ уже началъ диктовать свои очередные «Очерки русской жизни> для майской книжки журнала и довольно далеко подвинулъ ихъ впередъ. Много уроковъ преподалъ Шѳлгуновъ читателямъ за свою долгую литературную дѣятельность. Но цѣннѣѳ ихъ всѣхъ тоть, который преподанъ самою его жизнью, всею жизнью, а пожалуй и смертью. Говорятъ, что жаръ души, великодушные идеалы, ншрокіе горизонты, готовность жертвовать собой, что все это аттрибуты только молодости. Говорятъ, что житейскій опытъ подавляетъ идолжѳнъ подавлять все это, клеймитъ собственные молодые порыви ииенемъ «завиральныхъ идей», подиѣниваетъ идеальныя стремленія другими, такъ называемыми практическими, которыя въ сущности всѣ сводятся къ наживѣ и карьѳрѣ. Правду говорятъ: такъ бываетъ. Но неправда, что такъ всегда бываетъ, и вящшая неправда, что такъ должно быть, что это какой-то естественный законъ роста. Гробъ Шелгунова провожала тысячная толпа, состоявшая, главнымъ образомъ, изъ молодежи, восторженно и умилительно настроенной. Глядя на эту толпу, я думалъ: что эти мододыя лица когда-нибудь избороздятся морщинами, что эти русыя и черныя головы когда-нибудь посѣдѣютъ, это вѣрно; но чтобы всѣ эти молодыя сердца очерствѣли и молодые умы заплесневѣли, это по крайней мѣрѣ не обязательно. Вѣдь вотъ умѳръ же человѣкъ <со знаменемъ въ рукѣ», какъ значилось на лентахъ одного изъ вѣнковъ, положенныхъ на гробъ ІПелгунова. И въ этомъ великій урокъ. 'Ни годы, ни невзгоды не побѣдили Шелгунова, житейскій опытъ не состарилъ его души... Тысячи народу перебывали на квартирѣ Шелгунова, чтобы поклониться его праху, и всѣ видѣли, гдѣ онъ жилъ и умеръ: въ маленькихъ, низѳнькихъ комнатахъ на второмъ дворѣ. Онъ самъ очень точно описалъ это помѣщеніе въ апрѣльскихъ «Очеркахъ русской жизни>, говоря о «картинѣ первыхъ, вторыхъ и третьихъ дворовъ (въ Петербургѣ); то есть узкихъ, глубокихъ колодцевъ, съ выгребными ямами на днѣ, съ неподвижнымъ, отравленнымъ воздухомъ, съ грязными, холодными, крутыми лѣстницамн... Квартиры въ этихъ колодцахъ полусвѣтлия, неболынія, затхлыя, въ которыя не проникаютъ ни воздухъ, ни солнце». |И среди этой жалкой обстановки, среди жестокихъ физичѳскихъ мукъ онъ только и мечталъ о дальнейшей литературной деятельности. О смерти онъ, можно сказать, до послѣднихъ минутъ не душалъ. Онъ не зналъ, что его точитъ неизлѣчимая болѣзнь, вѣрилъ, что скоро поправится, и если говорилъ о своей смерти, то такъ же мимоходомъ .къ слову, какъ всѣмъ и здоровымъ случается говорить. Онъ думалъ, что для него только еще наступаетъ періодъ настоящей старости, и за какую-нибудь недѣлю до смерти говорилъ, что устроитъ свою старость « по-молодому>, —подлинное его выраженіе. Это зна-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4