947 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 948 Правда, ѳвангѳдіѳ ничего объ этомъ не говорить, но уже тотъ фактъ, что Іуда пошѳлъ къ подкупившимъ его и «бросидъ передъ ними иолученныя имъ деньги», свидѣтельствуетъ о бурномъ водненіи чувства, выражавшемся соотвѣтственною жестикуляціей. А г. Ге, при всей смѣлости замысла, побоялся не только нарисовать такую страшную картину, но даже показать намъ «зеркало души» предателя, а самого его сдѣлалъ неподвижнымъ. Одно изъ двухъ: или художникъ не чувствовалъ въ себѣ силы нарисовать лицо раскаявшагося предателя своего Господа, —и мы поняли бы эту скромность, потому что задача въ самомъ дѣлѣ изъ ряду вонъ трудная, но тогда не слѣдовало бы и браться за нее; или-же, изъ боязни пересола, художникъ намѣренно ослабилъ краски, и въ такомъ случаѣ опять -же слѣдовало- бы предоставить смѣлую тему другимъ, менѣе боязливымъ художникамъ. Какъ вы ни всматривайтесь въ картину г. Ге, «совѣсти» вы въ ней не найдете. Если это предатель, то не грызомый совѣстью Іуда, а какой-нибудь другой, чья совѣсть, можетъ быть, очень удобно заглушается даже масляничными блинами, по рецепту гр. Толстого. Конечно, есть и такіе предатели, и даже очень много ихъ, и отчего бы ихъ и не рисовать, но подписывать подъ ними громкія слова вродѣ «совѣсть», «Іуда» не приходится; «мерзавецъ обыкновенный», —вотъ все, что можно подписать подъ такимъ изображеніемъ. Г. Ге ихъ рисовать не хочетъ, а Іуду, это вопдощеніе сознавшей и казнившей себя неизрѣченной подлости,—не можетъ или боится, но всетаки отваживается при помощи художествениыхъ уловокъ вродѣ ночного мрака ж закутанной фигуры, имѣющихъ цѣлыо ослабить выразительность вообще, выразительность «зеркала души» въ особенности. Недостатокъ этотъ особенно бросается въ глаза въ картинѣ г. Ге, благодаря тому, что контрастъ между огромностью задачи и убавленностью, преуменыпеніемъ исиолненія слишкомъ ужъ великъ. Но болѣе или менѣе недостатокъ этотъ проникаетъ всю нынѣшнюю передвижную выставку, составляетъ, за малыми исключеніями, самую ея характеристическую общую черту. Скупы стали господа художники, непомѣрно скупы на выразительность. Избѣгая преувеличеній, они впадаютъ въ преуменыпеніе, и это печально. ХХІТ. Памяти Николая Васильевича Шелгунова. «Похоронъ много, крестинъ нѣтъ». Такъ съострилъ кто-то на похоропахъ Елисеева. Острота удачная, хорошо характеризующая, по крайней мѣрѣ, одну сторону положенія дѣлъ въ современной нашей литературѣ. Одна за другой, съ трагическою быстротою, убываютъ старыя крупныя литературныя силы, и что-то не видать имъ на смѣну новыхъ. Разумѣется, не вѣчно будетъ такъ тянуться. Гдѣ-нибудь подростаютъ новыя силы и въ свое время яркимъ блѳскомъ озарятъ сиротѣющую литературу. Но когда-то еще это будетъ, а пока литература только сиротѣетъ, —похоронъ много, крестинъ нѣтъ. И вотъ еще похороны... Не прошло еще, кажется, и двухъ мѣсяцевъ съ тѣхъ поръ, какъ вышли сочиненія Шелгунова съ моимъ предисловіемъ, въ которомъ я старался выяснить значеніе его, какъ писателя. Мнѣ нечего прибавить къ тому, что тамъ сказано, но при жизни Шелгунова я не могъ говорить о немъ, какъ о человѣкѣ; смерть развязываетъ мнѣ въ этомъ отношеніи руки. Хорошенько не помню, когда я познакомился съ Шелгуновымъ. Это было, должно быть, лѣтъ пятнадцать тому назадъ, въ одинъ изъ его пріѣздовъ, кажется, изъ Калуги, гдѣ онъ тогда постоянно жилъ, въ Петербургъ. Насъ познакомили на какомъ-то литературномъ вечерѣ, потомъ онъ былъ у меня, потомъ скоро уѣхалъ. Въ этотъ разъ мы далеко не сошлись. Впосдѣдствіи онъ разсказывалъ мнѣ, что я произвелъ на него впечатлѣніе человѣка холоднаго, сухого, «головного», какъ онъ выражался. Онъ же, каюсь, показался мнѣ просто неинтереснымъ, я обратилъ на него мало вниманія. Но когда ІПелгуновъ поселился въ Петербургѣ я мы стали чаще встрѣчаться, наши отношѳнія быстро приняли дружескій характеръ. Въ концѣ 1882 г. намъ пришлось ѣхать вмѣстѣ въ Выборга, гдѣ мы вмѣстѣ-же и поселились. Мы прожили на одной квартирѣ, помнится, съ полгода, послѣ чего Шелгуновъ получилъ разрѣшеніѳ поселиться въ Царскомъ Селѣ, а потомъ и въ Петербургѣ. Скоро ему пришлось уѣхать, на этотъ разъ въ деревню, въ Смоленскую губернію. Оттуда онъ пріѣзжалъ изрѣдка въ Петербургъ по дѣламъ или для совѣщаній съ врачами, потому что уже давно прихварывалъ. Тутъ его и смерть настигла. Еслибы я и раньше не успѣлъ приглядѣться къ Шелгунову, то одного совмѣстнаго житья въ Выборг! было бы достаточно, чтобы проникнуться глубочайшимъ уваженіемъ и любовью къ этому человѣку. Я былъ такъ счастливъ, что встрѣчалъ въ жизни не мало истинно прекрасныхъ людей, но одно изъ первыхъ мѣстъ въ этой дорогой для меня портретной галлереѣ принадлежитъ Шелгунову. Не знаю, съумѣю-ли я выра-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4